— Сколько? — спокойно спросила Томо, глядя мужу прямо в глаза. Она и сама испытывала отвращение к собственному равнодушию, к отсутствию какой-либо брезгливости по поводу истории с Юми.

— Столько же, сколько за Сугу, — холодно проронил Сиракава. — Впрочем… На сей раз цена будет ниже.

Это было презрительной констатацией факта, что Юми — пониже сортом, не той породы, что Суга. Ну и что из того, что кроме Томо он любит ещё и Сугу, а кроме Суги вдобавок и Юми? Мир от этого не перевернётся!

Сиракава сложил на груди руки. Он чувствовал себя совершенно опустошённым. На него вдруг пахнуло чёрным ветром одиночества.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1 НОЧЬ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ ЛУНЫ

Жизнь коротка, но

Порхает бабочка беззаботно.

О, как печально!..

— Рикши! Рикши! Невеста пожаловала!..

По отлогой, обсаженной с обеих сторон кустарником узкой дороге, вившейся вокруг холма к стоявшему на вершине дому, с зычными криками мчался слуга. Он уже несколько часов дежурил у ворот. На нём была парадная куртка с фамильным гербом Сиракава, на воротнике вышито имя хозяина. Толпа домочадцев, ожидавшая свадебную процессию у парадного входа, разом встрепенулась и загомонила, словно стая вспугнутых птиц.

Кормилица Маки как раз закончила кормить маленького Такао. Они находились в дальнем крыле, но, заслышав приветственный гомон, Маки не утерпела и поднялась посмотреть. Она тихонько выпростала руку из-под головки сладко засопевшего младенца и, запахнув на обнажённой груди кимоно, выглянула на веранду. Обычно Томо ни на минуту не разлучалась с внуком, однако сегодня решила переместить Такао с Маки подальше, дабы ребёнок хотя бы в первую брачную ночь не беспокоил плачем невесту. Это потом он будет звать её «мамой»… Дом стоял на довольно высоком, хотя и пологом склоне, в центре огромного, пару тысяч цубо, участка земли. Днём с веранды второго этажа открывался прекрасный вид на залив в Синагаве, однако сейчас море застилала вечерняя дымка поздней весны. Она прикрыла тёмным пологом и деревья в саду, плеснув в яркую зелень отстоявшейся синевы, и только росшие на холме вишни ещё хранили отблеск сияния дня, светясь в темноте, словно огромные бледно-лиловые зонтики. Процессия с невестой, предваряемая рикшей свата, как раз проезжала под кронами пышно цветущей сакуры. В коляске с опущенным верхом восседала невеста. Голова её была низко опущена, свадебная белая повязка «цунокакуси» скрывала верхнюю часть лица, в изыскано уложенных волосах сверкали тяжёлые парадные гребни и шпильки, отчего голова девушки тяжело и монотонно покачивалась из стороны в сторону. Яркий шёлк верхнего кимоно, украшенного тончайшей вышивкой, пронзительно алел даже в сгустившемся сумраке. Свет больших фонарей у входа в дом и фонарей поменьше в руках встречающих ещё не мог спорить с угасающим светом дня, и они излучали мягкое абрикосовое сияние, придававшее свадебному поезду некую призрачную, потустороннюю красоту. Маки смотрела, словно заворожённая, не в силах оторвать глаз. Ей вдруг показалось, что она видела эту картину во сне. Внезапно наваждение схлынуло, и кормилица стала думать о том, что эта девушка в богато изукрашенном наряде — самое несчастное на земле существо.

Она, поди, и не знает, что это за человек такой — молодой господин, подумала Маки. Маки и самой не повезло с замужеством, она осталась одна, но всё равно ей было до слёз жаль молодую невесту. Маки взяли кормилицей в дом Сиракавы год назад, когда родильная горячка унесла мать Такао, и теперь даже она, не привыкшая совать нос в чужие дела и мирно уживавшаяся с кем угодно, начала постигать напряжённую сложность отношений, связывавших обитателей дома Сиракава.

Юкитомо Сиракава добровольно ушёл в отставку вскоре после провозглашения Конституции.