Любовь Юкитомо и Томо к маленькому Такао вызывали в нём бешеную злобу. Он смотрел на Маки, державшую на руках ребёнка, ненавидящими глазами, словно зверь, не способный испытывать чувство родства — только безграничную, злобную ревность, и бурчал:

— К чему постоянно менять сосунку одежду? Дурость какая!..

В глазах его всегда таилась угроза, и Маки всё время казалось, что он вот-вот ударит малыша. У неё было такое чувство, что эта ненависть распространяется и на неё. Она думала: как повезло матери Такао — она умерла! Ни одна женщина — ни святая, ни само исчадие ада — не сможет жить рядом с таким чудовищем.

Мия, новая молодая жена, была старшей дочерью ростовщика, жившего перед воротами храма Дзодзёдзи. Томо решила, что для Митимасы подойдёт только девушка из купеческого сословия, чьи родители более озабочены достатком семьи и положением жениха, нежели его личными качествами. Первая жена Митимасы тоже была из семьи торговцев, — её отец держал мануфактурную лавку в Нихонбаси. Мать и старший брат Мии, нынешний хозяин в семье, уже наслышанные о несметных богатствах Сиракавы и его головокружительной карьере, ещё больше воодушевились, когда Томо сказала, что воспитывать малыша будут дедушка с бабушкой, а Мие не придётся ухаживать за маленьким пасынком. Пока что Митимаса поживёт на иждивении родителей и не получит причитающейся ему доли, но после смерти Юкитомо большая часть земель и доходных домов в городе всё равно отойдёт ему. Этого было достаточно, чтобы падкая на роскошь мать Мии с готовностью приняла всё — первую жену, приёмного сына, даже то, что жених лоботрясничал и сидел дома. Ей также пришлось по душе предложение Томо отказаться от приданого невесты. На свадьбу Мия надела красное свадебное кимоно из ломбарда, рукава которого были на несколько сун короче рукавов нижнего белого кимоно. Когда Томо выдавала замуж Эцуко, она самолично выбирала всё, что было нужно дочке в чужом доме — от сменных воротничков кимоно до нижнего белья, — всё самого высшего качества. Иначе над её Эцуко будет смеяться свекровь и прочие родственники! А потому Томо была просто сражена таким небрежением щеголеватой и велеречивой матери Мии к собственному ребёнку. По-видимому, этим же объяснялась её готовность отдать юную дочь недоразвитому Митимасе, к тому же вступавшему во второй брак. Томо даже стало жаль Мию.

— Госпожа… — окликнула её Суга, когда Мия, переодевшись в обычное кимоно, вышла к ожидавшим её гостям. Суга помогала Мие в задней комнате и теперь тщательно складывала её вещи. Она показала пальцем на белое нижнее кимоно: на подоле темнело плохо отстиранное пятно. Томо нахмурилась и сказала с лёгким нажимом, словно бросаясь на защиту Мии:

— Не говори служанкам! Ты и Юми, заверните всё хорошенько сами, без посторонней помощи. Будет ужасно, если Мия поймёт, что мы видели это.

Суга так увлеклась складыванием вещей, что даже не заметила Юми. Оглянувшись, она застыла от удивления. Юми с волосами, собранными в круглый пучок «марумагэ», красовалась перед зеркалом, набросив на плечи свадебное кимоно Мии.

— Юми-сан! Что ты делаешь?!

Высокая, с мальчишескими бровями на изящном лице, Юми пристально вгляделась в своё отражение и заметила:

— Вот так, наверное, я бы выглядела на собственной свадьбе. Что-то вид чересчур воинственный… Только алебарды не хватает.

— Ты похожа на героиню старинных пьес Сидзуку, сражавшуюся вместе с возлюбленным! — с несвойственной ей живостью подхватила Суга. — Только сними это, и поскорее. Госпожа увидит — так нас отругает!

— Да успокойся! Они там сейчас смотрят, как приглашённые гейши из квартала Синбаси исполняют танец «Журавль и черепаха».