|
А теперь Юкитомо выхватывал Такао из рук Маки и с раскатистым смехом подбрасывал его в воздух: «Лети, Такао! Лети выше, наш сокол!» Поскольку Юкитомо так обожал внука, Суга и Юми тоже обхаживали на все лады «маленького господина». Малыша передавали с рук на руки, и всё внимание в доме было сосредоточено на нём. Только рядом с Такао Юкитомо начинал разговаривать с Томо, как встарь, да и Томо могла отвечать ему без смущения и страха. Этот ребёнок, отпрыск недостойного Митимасы, объединил их, став свидетельством неразрывных уз между Томо и Юкитомо, теперь мужа и жены лишь на словах. Такую мысль заронила в голову Томо её мать, скончавшаяся год назад в Кумамото, как раз перед рождением Такао, и Томо бережно лелеяла её в своей одинокой душе. Юкитомо был настолько привязан к Такао, что принял решение: сколько бы детей ни родилось в дальнейшем у Митимасы, именно Такао унаследует усадьбу Юкитомо, — и составил на его имя дарственную, согласно которой Такао уже сейчас являлся владельцем части поместья. Так что Такао ничто не угрожало, пока живы дедушка с бабушкой, однако смерть всегда приходит незваной, и Томо терзали смутные страхи, что второй женой сына будет женщина с сильным характером. Мия проходила и по этим параметрам.
Не прошло и месяца, как Мия успела сдружиться со всеми обитателями усадьбы Сиракава. Она не прикладывала к этому ни малейших усилий, просто от неё исходил такой благоуханный аромат искренней доброжелательности, что вскоре не только Томо с Юкитомо, но даже Суга с Юми, которые, казалось, должны были испытывать некую ревность по отношению к молодой конкурентке, встречали её такими же доброжелательными, открытыми улыбками. — Ах, какой милый ребёнок! — восклицала она при виде Такао и, подхватив его своими изящными ручками, осыпала щёчки младенца бесчисленными поцелуями. При этом глаза её смешливо щурились, превращаясь в две узкие щёлочки. Она словно бы и не задумывалась над тем, что Такао родила её предшественница, и это безмерно радовало дедушку с бабушкой. В погожие дни Мия торчала на втором этаже, любуясь видом на море, и радовалась, как ребёнок. Её родной дом был зажат среди жилых строений, так что Мия была в восторге от того, что усадьба Сиракавы стоит на холме. Мия хорошо исполняла баллады в стиле «токивадзу», и вот, как-то вечером её упросили исполнить отрывок из пьесы «Осоно и Рокусабуро» о любви куртизанки и плотника, где несчастные юноша и девушка, собравшиеся покончить жизнь самоубийством, объясняются друг другу в любви. Юми, которую в детстве тоже обучали исполнению в стиле «токивадзу», аккомпанировала Мие на сямисэне. Когда Мия мягким, но сильным голосом запела, сдвинув брови и напрягая белую шею, словно захлёбываясь от рыданий, всем показалось, что перед ними сидит сама Осоно, и присутствующих охватила неподдельная скорбь. Закончив петь, Мия откинула назад растрепавшиеся пряди и вытерла носовым платком пот, струившийся по лицу. В этот момент Митимасу, перебравшего сакэ, вырвало прямо на татами. Его подняли и отнесли в соседнюю комнату. Мия нахмурилась и неохотно приподнялась, однако Юкитомо махнул рукой — мол, служанки уберут! — и Мия с видимым удовольствием пересела к свёкру. — Не угодно ли чашечку сакэ? — протянула она, обращаясь к Юкитомо. — А то из-за моего ужасного пения молодого господина стошнило. — И Мия протянула свёкру бутылочку, приподняв её на ладони таким соблазнительным жестом, что Томо, сидевшая рядом, даже оторопела. Мия вела себя как молодая, но опытная гейша. — Не говори глупостей! Ты прекрасно пела, — сказал Юкитомо. — Мне даже показалось, что это я сам собираюсь совершить самоубийство из-за несчастной любви! Посмотри, все просто потрясены твоим пением! Выпей-ка и ты чашечку. Что-то подсказывает мне, что ты любительница выпить… Юкитомо протянул Мие собственную чашечку и наполнил её до краёв. |
