Юкитомо не ошибся в расчётах. Митимаса как-то бессмысленно оживился, а Мия снова стала смеяться, забавно щуря узкие щёлочки глаз, пока они вовсе не утопали в пухленьких щёчках.

На фотографиях Мия выходила простушкой — не то, что классические красавицы Суга и Юми, — но в жизни она была совершенно иной. Пухлая плоть ладно сидела на хрупких изящных косточках, а её кожа — на лице, руках и даже ногах — светилась розовым светом, как лепестки сакуры. У Мии был слегка слабовольный рот с оттопыренной нижней губкой, но когда она улыбалась, сузив и без того узкие глазки, в ней появлялось невыразимое очарование, какая-то ускользающая, непрочная красота. Её стройное тело двигалось легко и грациозно, а весёлое лепетание вносило оживление в чопорную атмосферу усадьбы. Мия говорила немного в нос с просторечивыми оборотами Нижнего города, но это тоже было прелестно.

Первой жертвой чарующей женственности Мии пала Томо. Провожая Томо до двери после смотрин, Мия так мило, так непринуждённо сказала: «Матушка, разрешите поправить ваше хаори!» — и, подойдя, отвернула поднятый воротник. В ней было столько тепла, что Томо пронзила отчаянная надежда: с новой невесткой не нужно будет возводить привычных барьеров, и в доме станет немного теплее. Это было подобно волшебному озарению, когда мужчина впервые испытывает влюблённость, и Томо вознесла молитву богам, чтобы брак состоялся. Эцуко она лелеяла как безупречный, чистой воды бриллиант, однако в дочери всегда ощущалась холодная твёрдость, как у безжизненного кристалла. Скрытная Суга смотрела мрачно и насторожённо глазами красивой неприрученной кошки, и с годами эта её черта только усугублялась. Самая открытая, Юми, была беззаботной девчонкой, бесхитростной и весёлой, простой, как цветущий персик, и ей недоставало романтической чувственности, которой жаждала Томо. Обе любовницы стояли между Томо и мужем, словно глухая стена, и все физические отношения между супругами оборвались. Но хотя посеянные матерью семена веры в милосердие Будды Амиды мало-помалу давали всходы, Томо была ещё чересчур молода для воздержания. Ей едва исполнилось сорок. К тому же она отличалась отменным здоровьем, так что её постоянно терзала неутолимая жажда — желание прикоснуться к живому, тёплому телу.

Кодекс чести не позволял ей завести любовника при живом муже. Наверное, поэтому её подавленные желания причудливым образом переродились, сконцентрировавшись на женщинах. Томо смотрела на женщин мужскими глазами, невольно пытаясь найти в них то, чего ищут мужчины, — округлую мягкость, уступчивую покорность — словом, то, что может дать настоящая женщина. Мия как нельзя более соответствовала тому идеалу, что искала Томо.

Ещё одной причиной желания Томо заполучить Мию была забота о Такао. Такао лишился матери сразу после рождения. Томо пришлось самой растить ребёнка, и она излила на него всю свою нерастраченную любовь. Малыш не знал матери, но улыбался младенческой блаженной улыбкой, и Томо испытывала бесконечное сострадание, смешанное со странным, завораживающим ощущением неукротимой, бурлящей силы новой жизни.

Томо, терзавшаяся угрызениями совести из-за Митимасы, поражалась себе, наблюдая за малышом, жизнерадостно болтавшим ножками. Как она может испытывать такую привязанность к ребёнку урода-сына? Юкитомо тоже души не чаял в Такао, хотя собственные дети раздражали его в младенчестве, и он часто отсылал их с женой в дальний флигель, чтобы только не слышать детского плача. А теперь Юкитомо выхватывал Такао из рук Маки и с раскатистым смехом подбрасывал его в воздух: «Лети, Такао! Лети выше, наш сокол!» Поскольку Юкитомо так обожал внука, Суга и Юми тоже обхаживали на все лады «маленького господина».