Провожаемые любопытными взглядами и перешептыванием крестьян, мы двинулись к воротам поселения. Пока мы поднимались к ним, я выяснил у Алины всё, что интересовало меня в первую очередь: из прежних обитателей хутора мало кто остался в живых; климат продолжает меняться — жара наступает сильнее, а дождей всё меньше.

У ворот нас встретили воины, вооруженные копьями и дубинками, которые при виде Алины почтительно склонили головы, а после её окриков, совершили поясные поклоны, бросая на меня испуганные взгляды,

— Как я вижу, твой статус изменился!

— Да, народ нового мужа относится ко мне с уважением.

— Другой народ, и сразу же, — новый муж?

— Да. Проходи уже, — сказала она, устало опираясь на посох.

Внутри поселение уже мало чем напоминало прежний хутор. Из прежних построек остались дом Клима Егоровича, который продолжал служить резиденцией вождей, и хата Тимофея Ивановича, служившая теперь хранилищем. Но внешне их было не узнать. От былого простора на хуторе не осталась и следа: теперь все было плотно застроено. Большую часть пространства занимали жилища в виде шалашей круглой формы с соломенными крышами, со стенами из тростника или соломы. Размеры хижин были различными: некоторые, построенные из толстых жердей, ячменной соломы и глины, могли вместить в себя, наверное, до двадцати человек, другие представляли собой убежище от дождя и ветра на двоих-троих человек. Стояли они в полном беспорядке, так что петли тропинок меж ними долго могли водить по узкому лабиринту из тростниковых стен, пока не приводили к цели, расположенной в десятке метров от начала маршрута.

Внутри поселок оказался многолюден. С визгом носились голые дети, тут и там сновали женщины, одетые, возможно, не так богато, как Алина, но все же опрятно. Большинство жителей носило тут просторные рубахи из тонкой овечьей кожи, с костяными и медными украшениями на них.

Вдруг я увидел зрелище, заставившее меня остановиться. У одной из маленьких хижин сидел… Валериан! Я не сразу узнал его в почти лысом старике с седой бородой. Должно быть, ему было за шестьдесят.

— Валериан, ты вернулся!

Я бросился к нему.

— Не вижу ничего, но всё помню и давно тебя ждал, — улыбнулся он доброй беззубой улыбкой. По-русски он говорил свободнее и чище Алины. — Нет, обниматься не будем, нельзя!

Валериан был слеп. Глаза с воспаленными красными веками, мутными зрачками были задраны вверх — как будто искали что-то на небе и не находили его.

— Ты, Костя, ко мне особенно-то не льни. Я тоже страшно хочу обнять тебя, но нельзя. У меня ведь трахома, Костя. Заразная вещь. Поберегись: не дай бог!

Я сел на порог рядом. Алина устроилась на корточках напротив нас.

— Это что, какая-то глазная болезнь?

— Да. Заразная. Мы с Климом Егоровичем ведь с Поволжья, так там у нас в старые времена многие ею болели. Прабабка моя еще в молодости заразилась, долго потом слепая ходила. Лапти красивые плела, тем и кормилась.

— Давно ли вернулся? — жадно спросил я, в нетерпении желая узнать, что же с ними случилось. — Где пропадал?

Старик запахнул на себе плащ из овчины, как будто ему было холодно, несмотря на вечернюю степную жару.

— Мы же тогда на разведку поехали, на тракторе. Я, Тимофей, и Саша. Пытались людей найти, разведать, что и как. Тяжело нам пришлось!

Старик пожевал беззубым ртом, как будто вглядывался в видения прошлого.

— Дорог никаких. То и дело попадались то расщелины, то каньоны, а то и в гору упирались.

— Вроде гор-то не видно на горизонте? Где же вы их нашли?

— Это не то чтобы горы, скорее плато, возвышенности. Как будто нашу Землю пересобрали из этих, как их, энигмов*, перемешали все климатические зоны, все материки, континенты, вообще все! В одном месте на ледник наткнулись — едем-едем, вдруг– бац — перед нами стена изо льда.