— За этим бандитизмом?

— Нет оснований…

— Да какого…

Васино красноречие прервал звон разбитого стекла и отчаянный визг из ближайшего дома.

— Займи чем-нибудь этих у джипа, — на ходу сдёргивая с плеча автомат, успел скомандовать Распутин и, подбегая к дверям, услышал за спиной васин ужасный французский, бьющий по ушам на раскатистой букве «р», в подражание Высоцкому:

— Суппорр-р-ртю! Лежион Жетр-р-ранже! Ля Фр-р-анс!

— НАТО интеллидженс! Донт мув! — продублировав, Григорий кувырком вкатился в дом к заранее присмотренной внутренней стенке, сразу же перейдя в положение стрельбы с колена.

Со света ослепшему Распутину сначала показалось, что на бесформенном ворохе тряпья сопит, ворочается и издаёт нечленораздельные звуки какое-то неземное существо, обладающее десятком щупальцев. Но проморгавшись, капрал смог разделить чудовище на составные части и вычленить двоих носителей камуфляжа, отчаянно боровшихся с кем-то, находящимся под ними. Лежащие прямо на полу черные береты c эмблемами давали возможность безошибочно идентифицировать принадлежность борцов к «Армии освобождения Косово», а наполовину спущенные штаны одного из них — определить его намерения. Голоштанный, более чуткий ко внешним раздражителям, застыл и повернул голову к легионеру в то время, как его напарник, увлеченный своим занятием или просто тугой на ухо, продолжал попытки оседлать чьё-то брыкающееся тело.

— Хальт! Штеле дих форрр! — рявкнул Распутин, с удовлетворением глядя, как последняя фраза вызвала нужную реакцию. Возня прекратилась и оба искателя «клубничики» вскочили на ноги, выпучив глаза на закрывающую весь дверной проём фигуру капрала. «Всё-таки немецкий — идеальный язык для военного дела», — подумал Григорий, убрав за спину автомат, чтобы дополнительно не пугать мародеров и продолжил вслух:

— Спик Инглиш? Шпрехен зи Дойч? Парле Франсе?

— Уштар Хоша, разведка Второй роты Второй бригады Армии Косово, — на дикой смеси языков Шекспира и Шиллера проблеял голоштанный, — проводим зачистку местности…

— Понятно, — кивнул Распутин, насмешливо смерив с головы до ног албанского воина. — А таким образом, — он взглядом указал на голые коленки собеседника, — экономите патроны? Или перешли на летнюю форму одежды?

Столь сложные речевые обороты успешно просвистели мимо ушей албанцев, но красноречивый взгляд они прекрасно поняли и спешно начали приводить своё обмундирование в порядок, а Распутин получил возможность получше разглядеть третьего участника представления — невысокую жгучую брюнетку, почти девчонку, растрепанную, измазанную с головы до ног какой-то краской, тоже одетую в камуфляж, превращенный стараниями албанских «ухажеров» в лохмотья. Девушка пребывала в состоянии шока — огромные глаза застыли неподвижными блюдцами на худом лице, губы, плотно сжатые в ниточку, побелели, как и костяшки крошечных кулачков, выставленных перед собой для защиты. Она походила на растрепанного воробья, готового к битве с коршуном не на жизнь, а на смерть.

— Кто такая? — спросил Распутин, обращаясь к албанцам.

— Сербская шпионка, — с готовностью ответил «голоштанный». — Вот, изъяли при обыске!

Косовар протянул легионеру старенький ПМ со стертым воронением, при виде которого девчонка встрепенулась, будто в ожидании удара, и сильнее вжалась спиной в стену дома. Напарник «голоштанного» что-то затарахтел на своём языке, как сельский трактор третьей свежести.

— Он говорит, — с готовностью перевел «голоштанный», — что мы можем уступить герру офицеру, как союзнику, право «первой ночи».