|
Мне известно было, что они сами в кают-компании издевались над священником. А теперь они стояли чинно перед алтарем и крестились только для того, чтобы показать пример команде. Не могли и мы верить в то, что будто бы через этого грязного, вшивого, протухшего и глупого человека, наряженного в блестящую ризу, сходит на нас божья благодать. Нас загнали в церковь насильно, с битьем, с матерной руганью, как загоняют в хлев непослушный скот. А если уж нужно было заморочить голову команде и поддержать среди нее дух религиозности, то неужели высшая власть не могла придумать что-нибудь поумнее? Обедня кончилась. Матросы гурьбой поднимались на верхнюю палубу. Церковь быстро опустела. Сойдясь с боцманом Воеводиным, я спросил его: - Ну, как тебе нравится наш батюшка? Он шепнул на ухо: - Не поп, а какая-то протоплазма. Вечером те же матросы, собравшись на баке, будут с удовольствием слушать самые грязные анекдоты о попах, попадьях и поповых дочках. Эскадра наша подвигалась вперед, к экватору, в пылающую даль океана. Шестой день миновал, как мы вышли из Танжера. Между прочим, там мы оставили по себе нехорошую память: транспорт "Анадырь", снимаясь с якоря, зацепил лапой телеграфный кабель. Адмирал Рожественский, не придумав ничего другого, приказал разрубить кабель. Жители Танжера и всего края остались без телеграфного сообщения. За кого они теперь считают нас? По небу рассыпались редкие облака и, роняя тени на водную поверхность, плыли в одном с нами направлении, словно провожали эскадру. Напор пассата немного ослабел. Воздух, насыщенный испарениями, терял прежнюю прозрачность, линяли и пышные наряды океана. На корабле становилось все горячее. Ночью убавили число оборотов в машине, чтобы войти в незнакомый порт при дневном свете. Мы с боцманом Воеводиным стояли на баке, на самом носу корабля, и смотрели за борт, любуясь, как сверкает вода, выворачиваемая форштевнем. Около нас очутился строевой унтер-офицер Синельников. - Ноченька-то какая темная, - сказал он рваным от постоянной ругани голосом. - Да, ты точно определил, - насмешливо ответил я. Этот здоровенный унтер, длиннолицый, лупоглазый, с редкими, словно у кота, усами, давно уже был у меня на подозрении. Сколько раз он подкатывался ко мне и заискивающе заговаривал со мною. Его интересовало, за что мы воюем и кто победит в предстоящем морском сражении. Иногда просил у меня почитать книги. Больше всего меня настораживало, что он при мне начинал ругать начальство за его несправедливость и жестокость, тогда как мне известно было, что именно от его кулаков больше всего доставалось молодым матросам. Корабли замигали красными и белыми фонарями Степанова. - Любопытно бы узнать, о чем они переговариваются, - сказал Синельников, обращаясь ко мне. - А ты спроси у вахтенного начальника. - Да ведь это я только к слову сказал. А на самом деле, на кой черт мне сдались все огни - и красные и белые. Скучно что-то. Он постоял немного и ушел. Боцман Воеводин промолвил: - Нехороший человек он, этот Синельников. - Чем? - Язык длинный. Выслуживается, чтобы скорее в боцманы его произвели. Я хотел расспросить о Синельникове подробнее, но Воеводин заявил: - Однако спать пора. Спокойной ночи. У меня осталось впечатление, что боцман что-то знает обо мне и хотел меня предостеречь насчет унтера. |
