И, словно в ответ на этот троекратный клич, в темноте кто-то тягуче и мутно завыл.

— Что это? — спросила Воскресенская с опаской. Прислушалась, но вой смолк. — Или мне послышалось? Ведь было что-то? А, мальчики?

— Да вроде, — неясно отозвался Миша, разочарованный временной оттяжкой очередного залпа.

— А может, и послышалось, — заметил шофер.

— Как же всем послышится-то, голова. — Голос тети Маши тоже волновался — в такт начальнице. — Я тоже слыхала. Ишак, кажись. А может, верблюд.

— А может, варан? — бойко осведомился шофер. — Может, это он так «ура» кричал? А, Федоровна?

Вой не повторялся.

Постояли секундочку молча, в ожидании, как вдруг Воскресенская подозрительно глянула во тьму, пригнувшись.

— Орехов, ты?

Парень не отвечал. Вгляделись и остальные: фигура парня действительно нарисовалась неподалеку, он стоял спиной ко всем молча и точно задумавшись.

— Эй, Вадик, это ты воешь-то? — спросил шофер.

И вновь ответа не было.

— Обиделся, — откомментировал Миша. — Ну и хрен с ним.

Тут спину парня передернуло, он скособочился, сгорбился, что-то клокочущее донеслось с его стороны — бульканье и хлипы.

— Не проблевался еще, — отметил шофер. — Мишка, заряжай. А ты два пальца в рот сунь, — посоветовал он парню, — полегчает.

— Ур-ра-а-а! — вновь раскатился по округе диковатый, не идущий к здешним молчаливым местам вопль. Ракета, на сей раз зеленая, мертвенным светом высветила стены кошары, кучку людей, оспинную пустую землю перед домом, зарницы откликнулись ленивее, зато вой не замедлил повториться — но только ближе, тягучей, громче, ясней и еще более противный, чем прежде. Что-то больное, надрывное слышалось в нем.

— Верблюд, — на этот раз уверенно сказала повариха. И добавила, будто другие не слышали или не знали, как этот звук назвать: — Воет!

— Может, заблудился? — предположил шофер.

— Как же он в пустыне заблудится-то? — возразила Воскресенская. — Больной, может?

— Или пить хочет? — вставил Володя без запинки, но уж вполне ни к селу, ни к городу.

— Сейчас мы ему поднесем.

Миша заржал. Но оборвался, потому что верблюд завыл снова — яро, неистово. Начинал он с какой-то низкой и обиженной ноты, как бы с мычания, потом взвывал и заканчивал высоким фальшивым голосом, словно кричал от боли или притворялся. Надрывный этот вопль в темноте раздирал душу.

— Что ж это, боже мой, — пролепетала Воскресенская. — Кажется, к нам идет?

И вдруг парень, все корежившийся в темноте, вымолвил глухо:

— Это голый.

— Кто?!

— Голый верблюд. Оставили его.

Парень говорил, все стоя к остальным спиной, а лицом к ветру, отчего выходило душно и неразборчиво. — Верблюды пили у колодца днем, а его оставили. Вот он и…

— И что ему надо? — подозрительно поинтересовалась Воскресенская.

— Тебя, что ль, ищет? — спросил Миша иронически.

— Голый, одетый — один черт! — вставил шофер.

— Да слушайте вы его! Напился — и молчи себе! — крикнула парню повариха.

Тот и вправду замолчал и вновь рыгнул.

Всем стало спокойней.

— Повоет и уйдет.

— Конечно. Это ракеты его испугали, вот что.

— Ну, не надо больше тогда.