Вокруг юрты валялись ящики, доски, жерди, несколько пустых ведер, о которые гости не преминули споткнуться. Ведра, словно того и ждали, живо и звонко откликнулись.

Послышался хриплый лай и звон цепочки, но собаки видно не было. Лишь блестящий стальной карабин пропрыгал по натянутому тросу.

— П-па-шла-а! — закричал Чино, и карабин нехотя, побренькивая, толчками уехал назад и скрылся.

Чертик из табакерки — выпрыгнул из темноты черно-белый козленок. Мотнулся на привязи, тоненько что-то промяукал: то ли поприветствовал, то ли пожаловался, в стороне сонными голосами проскрипели с досады несколько овец, старчески вздохнул верблюд позади, точно хотел сказать: фу-ты, батюшки, — и козленок тут же убрался с глаз и процокал, уже невидимый, мягкими копытцами.

Луна еще чуть придвинулась.

Клочковатый свет выловил из тьмы бородатую голову с прямыми острыми рожками. Голова выглянула из белого волосатого воротника, пристально посмотрела на чужих шарообразными стоячими глазами и сказала что-то по-козлиному.

Свет потух. Негромко проржала в темноте лошадь, полог откинулся на сторону, открылась черная, черней, чем ночь вокруг, дыра. Сипловатый голос Чино произнес:

— Заходите, Гостями будете.

Едва протиснулись Володя и парень в нору под кошмой, ударил в нос спертый и кислый запах и прямо на них уставились три-четыре воспаленных, подернутых старческой пепельной слезой глаза, висящих посреди и помаргивающих. Что-то шлепнуло, прошуршало, полог лег на место, отделив их ото всего проветренного и ароматного мира. Со скрипом и урчанием кто-то будто набрал в легкие так много воздуха, что дышать стало совсем тяжело, с посвистом и утробным скрипом выдул обратно, красные глаза мигом разгорелись, улеглись на землю, а пепельный рой с испугу взметнулся вверх. Улегся и он, угольки оказались способными к довольно бойкому гореныо. Прокашлявшись и прочихавшись, можно стало различить внутри юрты и кой-какие подробности.

Прежде всего привлекало взгляд расположившееся над головой круглое и синее волоковое отверстие. В юрте было тесно, душно, хотелось чесаться, и дырочка в потолке казалась единственной отдушиной. Так и подмывало обмануть себя, разглядеть в ней высокое свежее небо, звезды на нем.

— Держи ты! — сказал голос Чино. — Держи ты! Автоматически протянув руки, гости получили каждый по пиале, не успев еще разобрать, что к чему. Они обнаружили себя в довольно неудобной позе — сидящими на чем-то мягком, но низком. В глубине юрты шевелилась какая-то ватная груда. Слышалось посапыванье, поперхиванье, потом в круг света протянулась голая и волосатая мужская рука. Чино и в нее вставил пиалу, присел возле очага на корточки и,

изни слова не говоря, закинул голову, вылил нечто из своей пиалы в глотку.

В глотке булькнуло. Задыхаясь, Чино поставил пиалу на землю, выхватил из-под себя другую, побольше, и запил перешедшее к нему в желудок содержимое первой.

— За знакомство, так, что ли? — произнес он, отдышавшись, и утерся голой, по локоть грязной рукой.

Рука, принадлежавшая ватной груде, убралась в темноту, за место нее медленно выползла из-под одеял бритая круглая темная голова. Черные глаза, в которых краснели и светились огоньки, делали ее одушевленной. Голова свесилась чуть не на землю, из темноты в ее открытый рот заструился поблескивающий ручеек. Не было слышно ни глотков, ни вздохов, ручеек иссяк, запахло, в довершение к запахам нестираных одеял и мужского пота, сивухой. Глаза закрывались, голова стала совсем мертвой.

— Вы пейте, — посоветовал Чино, — а он сейчас… Он как примет, так быстро отходит.

Парень поднес пиалу к носу, понюхал, внутри у него дернулось, содрогнулось, он быстрым движением, едва не уронив, поставил пиалу на землю, но водка успела выплеснуться и даже в потемках образовать черную лужицу.