Джей Тодд Скотт. Цветы молнии
Посвящается Дельсии Добро пожаловать домой… Вопреки расхожему мифу, молния может дважды ударить – и ударяет – в одно и то же место. National Geographic
Гром средь ясного неба
На небе нет ни облачка, а в Энди Эллис вдруг ударяет смертоносный разряд молнии. В десяти милях от Дюпона, в Баррентоне, идет мелкий дождь, из-за тяжелых свинцово-серых туч, обложивших все небо и плывущих на запад, почти не пробивается свет. Зато в Дюпоне, где рядом с полем для хоккея на траве стоит Энди, совсем ясно, и в зенит вошло жаркое августовское солнце, такое яркое, что без темных очков никак. Голубые глаза прячутся за новыми стильными очками в роговой оправе и с бутылочно-зелеными стеклами, а сама Энди улыбается и смеется, хотя ее мучает легкое похмелье после вчерашнего забега по барам: спонтанно решили отпраздновать ее день рождения. Ей исполнилось двадцать шесть. Вместе с Джойс Мадрас, лучшей подругой и тоже учительницей, она смотрит хоккей на траве: играет женская команда Дюпонской старшей школы. Энди шутит, причем отнюдь не безобидно, о другом коллеге, чудаковатом Максе Конрое, которого недавно наняли на освободившееся место… И тут ее сердце пронзает разряд молнии: шириной в дюйм, скоростью 186 000 миль в секунду и температурой больше 55 000 градусов по Фаренгейту[1] – жарче палящего солнца. Джойс позже скажет, что несколько мгновений – секунды две-три, не больше – изнутри Одри Энн Эллис пробивалось жуткое черное сияние. Саму Джойс отбрасывает на четыре фута – волосы дымятся, кожу щиплет, в ушах звенит. Почти всю одежду Энди – футболку с рок-группой Halestorm и шорты цвета хаки – разрывает прямо на ней, а айфон в заднем кармане сплавляется в бугристый комок из пластика, кремния и ионизированного стекла. Новенькие очки с хрустом ломаются, слетают с головы, а линзы покрываются сетью мелких трещинок. Стекло старых дедушкиных часов, в которых тот летал над Ханоем, разбивается; стрелки бегут назад и замирают на двадцати девяти минутах третьего. Разряд отшвыривает Энди в сторону, словно куклу; она падает и долго-долго неподвижно лежит ничком. Болельщики начинают истошно вопить и разбегаются врассыпную. Один лишь Макс, чудаковатый учитель математики, только-только пришедший работать в Дюпон, несется к Энди. По слухам, в армии он научился делать непрямой массаж сердца. Руки дрожат, но он с силой надавливает на голую пепельно-серую грудную клетку Энди, где по коже расходятся красноватые фигуры Лихтенберга[2] – ожоги, тонкие ветвящиеся линии, напоминающие крону дерева. На то, чтобы вернуть Энди с того света, Макс тратит две минуты двадцать девять секунд. Наконец она выкашливает плотный кровавый комок пепла и дыма, сердце неохотно запускается, как двигатель старой колымаги, и в этот момент приезжает скорая. Под колесами гибнут брошенные стаканчики из-под напитков, солнечные очки и складные стулья. Пока машина останавливается, Макс успевает стянуть с себя футболку, чтобы прикрыть голую Энди, и теперь держит девушку за трясущуюся руку. * * * Энди почти ничего не помнит, что происходило с ней сразу после «того случая», как его теперь называют, а о том немногом, что помнит, не хочет говорить. Черный свет… непроглядный черный свет, словно умирающее темное солнце в сердце. Проявляются все ожидаемые симптомы: боль и головокружение, слабость и судороги, постоянный шум в ушах, причем такой сильный, что заглушает даже свежие песни Halestorm, включенные на полную громкость, – ощущение, как будто звуки пробиваются через вату. Энди почти не спит и не может надолго сосредоточиться, а когда закрывает глаза, видит черно-белые вспышки, словно ее постоянно снимают на старую фотокамеру. Вспышки – как далекие молнии, мерцающие сквозь толщу облаков в жаркий день. |
