Черный свет.

Когда дотрагиваешься до кожи, она кажется скользкой, блестящей и неестественно натянутой, будто чужая. Сердце тоже ведет себя странно, словно бьется не в такт с окружающим миром.

В темноте и тишине квартиры Энди сидит в одиночестве и перебирает обуглившуюся, превратившуюся в лохмотья одежду, осторожно прикасаясь к сплавленным комкам, которые раньше были айфоном и дедушкиными часами – те навсегда замерли на двадцати девяти минутах третьего.

Она часто стоит обнаженная перед зеркалом в ванной, разглядывая шрамы от ожогов, разбегающиеся кружевной паутиной от изящного изгиба левой груди вниз, по всему телу. Энди проводит руками по причудливым петроглифам – фигурам Лихтенберга, так называемым цветам молнии. Даже спустя несколько дней, когда им давно пора было бы исчезнуть, до них по-прежнему слишком больно дотрагиваться. Десятки мелких ранок на пятках до сих пор кровоточат, как и парочка более крупных – круглых, как монетка, нежных на ощупь и достаточно глубоких, если провести пальцем.

Выключив свет в ванной и уставившись в темноте на себя голую, Энди готова поклясться, что сияет: «цветы молнии» распускаются на коже и мрачно мерцают.

Теперь безоблачное небо ее пугает, а если по прогнозу обещают дождь – она в слезы. Боится, что сходит с ума.

Энди ищет в интернете истории других людей, выживших после удара молнии, гуглит синдром Лазаря – случаи, когда умершие вдруг неведомым образом воскресали, и продлевает просроченный рецепт на «Лювокс», чтобы унять расшалившиеся нервы.

Потом она начинает уголком глаза замечать эфемерные светящиеся точки – призраки, привидения, блуждающие огни… как ни назови. Постоянные спутники, от которых не отвяжешься, крошечные черные росчерки молний, которые никуда не исчезают.

Так проходит полгода. Отец Энди сбежал, когда ей было девять, а с мамой она давно не находила общего языка, поэтому легко отмахивалась от ее попыток поговорить. Впрочем, и мама объявлялась все реже. Быстро иссяк и поток щедрых подарков, и звонков от встревоженных друзей и знакомых, даже от Джойс Мадрас. И хотя администрация Дюпонской школы заботливо заверила Энди, что сохранит за ней место, когда бы та ни надумала вернуться к преподаванию, на самом деле мир спокойно живет дальше без нее, и она это прекрасно понимает.

О ней уже ходят байки, постепенно обрастая новыми подробностями, не имеющими ничего общего с реальностью, например с фигурами Лихтенберга на коже. Сочувствие превращается в жалость и горячий интерес, а факты – в вымысел, и в итоге Энди становится притчей во языцех, мифическим персонажем. Она уже и сама не может разобраться, чему верить.

Единственный человек, кто по-прежнему пытается ее поддержать, это Макс Конрой, хотя она и на его звонки не отвечает – до поры до времени. Однажды поздним вечером, когда на нее наваливается вселенская усталость, даже его голос приятнее шума в ушах, вспышек перед глазами и навязчивых мыслей. И наверное, она перед ним в неоплатном долгу. Он ведь спас ей жизнь.

Макс коротко и крайне неохотно описывает, что́ видел, когда в нее попал разряд и ее сердце остановилось. А еще рассказывает, как пылала ее кожа, когда он впервые до нее дотронулся: Макса и Энди даже окутало исходящее от нее облачко пара. Максу на мгновение подумалось, привиделось или вообще приснилось, что тело Энди едва заметно содрогнулось, словно последний небесный разряд, пройдя через нее, перекинулся и на самого Макса. Неведомая мистическая цепь замкнулась и изменила в нем что-то, соединила его с Энди, и теперь его сердце бьется ради нее. Он клянется, что именно это и дало ему силы, чтобы ее спасти.

Макс восхищается, какой красивой она была, лежа на траве в огненном ореоле. Словно пылающий ангел, упавший с небес. Макс не считает себя человеком религиозным, нисколько не верит ни в бога, ни в какие другие высшие силы и вдруг цитирует Библию:

– Вид его был, как молния, и одежда его бела, как снег…[3]

Макс начинает называть ее своим сияющим ангелом.