|
— Ага, — теряюсь я в догадках. Моя фигура после родов не округлилась, а скорее высохла. С Димой я так и не смогла увидеться. И еще — у меня нет даже лишней копейки на адвоката. На его работу в фармацевтическую фирму я звонила, и ездила, мне отдали деньги, которые он не успел получить, — 250 долларов. И нам стало, на что жить. Пока.
Пес ходил и слушал, ходил и слушал, сопоставлял, запоминал многое и забывал, уходил спать на улицу, возвращался и снова ходил, прижимая уши и слушая — о чем говорят жители подъезда. 2 этаж, кв. 37: Мама-ведьма 77 лет и сын-холостяк в коротких штанах — 50 лет, фамилия — Проточные. — Я тебе кеды купила! — раздалось из-под двери. — Где? — придушенно, но заинтересованно спросил слабый мужской голос. — Вон, в коробке! — рявкнула ведьма. — А почему… кккккрасные! — через минуту обиженно выкрикнул раненым воробьем сын. — Меряй! — басом ухнула мать. Пес погрустнел и отошел. „Сходить выпить?“ — по-мужски подумал он, потом вспомнил, что он — лабрадор! И не пьет. Да.
Бархатов целый день не вставал с постели, стучал ногой, сморкался, спал, дремал, дотошно листал „Плейбой“ 81 года. Мешок с деньгами, который он экспроприировал у Альбины Яроцкой, лежал у него на животе — подставкой для „Плейбоя“ — вместо закладок на самых интересных страницах торчали доллары. — Хорошо торчат!.. А не сходить ли мне прошвырнуться? — лязгающим фальцетом спросил он куколку с разворота, на которой вместо бикини были намазаны сливки с кое-где воткнутой малиной. — Да? — сварливо переспросил он сам себя. — Пойду, мусор выкину!.. Обычно люди выносят мусор в двух направлениях, либо к мусоропроводу, если он не забит неряхами-соседями, либо — на помойку за котельной. Бархатов, будучи калекой, спускал все свои отходы в унитаз. Чем нередко создавал невозможные по аварийности ситуации — затопляя три нижние этажа и сам частенько сидел по уши в говне (извините, пожалуйста). Эти старики — такие упрямцы! Особенно мужчины. Сами знаете… Конечно, Бархатов мог, если бы захотел, доехать на своей „инвалидке“ до двери и кинуть мусор на лестницу, и уборщица подобрала бы его, чертыхаясь. Но — он был зол на весь мир, как многие дряхлые мумии, доживающие остатки отпущенных им дней, ненавидя все живое и сочное на этой веселой планете полной радости и любви. — Я им устрою!..— пускал пузыри бывший прокурор. И снова, как и в прошлые 183 раза устроил потоп. Кожура от бананов и картофельные очистки образовали такую гремучую смесь, что три этажа под бывшим прокурором буквально плавали в отходах жизнедеятельности пяти верхних этажей. Из унитазов хлестало и булькало, а бывший прокурор сидел в своей коляске и икал. То, что паркет его квартиры тоже был по щиколотку залит вонючей жижей — ему было — не привыкать. — Мелочевка какая!.. — хмыкал про себя бывший прокурор, наблюдая небывалый ажиотаж в своем малонаселенном жилище. Конечно, его ругали, обзывали „старым пнем“, „прокурорской вонючкой“ и даже „Берией“. „К чему это они?..“ — думал Бархатов, когда более сердобольные, начисто мыли ему пол, посуду на кухне и вытирали липкие столы. — В кладовку не ходите! Там… крыса живет! — кричал Бархатов двум женщинам, намывавшим ему полы после этого недавнего потопа. — Кошечку принесть? — участливо куксилась тетя Варя, подъездная уборщица, глядя на немощного инвалида… — Не надо, не надо, — урчал старик. |
