Илья Леонидович взял бутылку и пошел в трансформаторную будку. Вдова через глазок наблюдала за ним.

— Дармовщинка, — выпив полбутылки и занюхав лимонной корочкой, сказал Илья Леонидович и провалился в сон.

В вечный.

— Уберите кошку-у-у!.. — кричал слепой Жидков, если лабрадор кидался на четвероногую, вместо сопровождения незрячего хозяина по его слепым делам.

Кошка, а это был цвета лондонского тумана — Скаредный Кот, от охотничьей собаки — лабрадора кинулся прямо под трансформаторную будку! Лабрадор за ним — сунув морду между кирпичами и подвывая от наслаждения! Кот орал и шипел, отбиваясь лапой, а слепой Жидков, у которого поводок от ошейника был намертво привязан к ремню на брюках, — руки-то у него были заняты двумя сумками, влетел в будку и упал на бомжа!

Тот прохрипел, вглядываясь в гладкое лицо слепого в стильных очках:

— Помираю, дядя… Спаси мою бессмертную душу!

На что Жидков встал на четвереньки и, кое-как поднявшись, ответил:

— Каждый свою… каждый свою!..

Но „скорую“ вызвал, сразу, как только поймал озорника в ошейнике. И Илья Леонидович был спасен, также остался живым Скаредный Кот из соседней „сталинки“. Никто в тот день не простился с жизнью.

Мы с Таней вошли в подъезд одновременно. Я — из больницы, она — с похорон.

Я подняла глаза и в темноте сказала:

— Здравствуй, Таня.

Она сказала:

— Привет, Наташ.

Мы развернулись и пошли — она к лифту, держа сверток с дочкой, а я вздохнула и свернула к 34 квартире, за которой дружно лаяли собаки.

И, словно каким-то магнитом, нас повернуло друг к другу.

— Где ты была?!— спросила я.

— У меня муж умер, — сказала Таня.

— А мой сидит… ну, ты знаешь, — стараясь говорить не очень громко, сказала я.

— Пойдем ко мне, — придерживая ногой лифт, попросила она. — Я боюсь туда входить. Мать осталась в Красноуральске, оформляет все. А я не знаю, как буду жить, а ты?

— А я знаю, — как автомат, сказала я, твердо зная, что пока жива — не пропаду. Я вся в бабушку — „Наташка, — говорила моя ба, — меня гонят, а я снова туда лезу!“ Вот и я такая… Такие — мы!

— Правда? — с надеждой спросила Таня.

— Ага, Тань,— сказала я. — На работу устроюсь, вот только Глафиру не с кем оставить…

— Ой, оставь у меня, — быстро предложила она. — С бабкой, конечно, не оставишь — ребеночек… И сама оставайся у меня…

— Я тебя не отпущу, — сказала Анна Львовна и, не мигая, посмотрела на меня слезящимися глазами. — Я скучала по тебе.

И я не смогла уйти.

— Анна Львовна, зачем вы держите собак, у вас такая маленькая пенсия? — глядя на то, как Анна Львовна экономит буквально на всем, чтобы прожить месяц до пенсии, взяла и спросила.

— Наташ, зачем ты родила ребенка? — вопросом на вопрос отвечает Анна Львовна, и глаза ее смеются.

— Так… само собой, — оглянувшись на пускающую пузырики Глафиру Дмитриевну, пожимаю плечами я.

— Ну и они сами собой появились, — глядя на черную, белую и рыжую собак, которые внимали с балкона, что говорит их Анна Львовна. — Конечно, если бы у меня были дети, разве нужны мне были собаки?

— А почему у вас нет детей? — тоном прокурора задаю я самый дурацкий вопрос бездетной старой женщине.

Анна Львовна кокетливо поднимает тоненькую бровь:

— Фигурку боялась испортить, — и хихикает.

— Ага, — теряюсь я в догадках.