И оба удивились этим словам. Спиро высказал мысль в тот миг, как она возникла, и слова прозвучали странно и восхитительно.

— Ты?

— Нэ. У меня здесь теперь ничего нет. Сестра замужем. Брат… умер.

— А куда ты поедешь?

— Наверное, в Пирей. Ну да, на материк, в Пирей. Устроюсь на какой-нибудь грузовоз.

— А ты… правда поедешь?

Он кивнул:

— Нэ.

— И не трудно тебе будет… ну, просто взять и уехать?

— Старые разбухшие сети рвутся легко.

— А вот я боюсь уезжать, — сказала Катина.

— Я тоже. — Спиро кивнул. — Но я все равно уеду.

Вечерняя звезда вывела за собой из моря месяц. Над известняковыми обрывами небо оделось в пурпур. С минуту они шли молча, потом Катина сказала:

— Я тоже поеду.

Спиро улыбнулся ей, потом глянул себе под ноги.

— Я уеду на Сирос, — продолжала она. — А оттуда могу ездить к тебе в гости в Пирей. С Сироса корабли ходят каждый день, а не раз в неделю, как здесь. С Сироса я смогу попасть куда угодно. Куда угодно!

Она побежала вперед и засмеялась.

Ее смех эхом отразился от крутого обрыва — как будто там, над ними, засмеялась другая женщина.

Спиро взял Катину под руку, и они пошли вместе.

— Уеду, конечно уеду, — повторила она.

— Наверное, уедешь, — согласился Спиро. И через несколько минут, когда они вышли на асфальт, добавил: — Я важней, чем мои сети.

— Конечно. — Она нахмурилась, глядя на обрывы. — Конечно ты важнее.

Ночь и возлюбленные

Джо Дикостанцо

(Перевод В. Кучерявкина)

Залитая лунным сиянием, она, как ни банально, плакала.

Его это раздражало, и он пытался отвлечься тем, что брал ее роскошные рыжие волосы (на самом деле, скорее, мышиного цвета на фоне огромного диска слоновой кости, балансирующего на кромке леса из черной копировальной бумаги) и менял их оттенок. Наконец он кашлянул.

Она повернулась спиной к балюстраде. Слезы текли по ее щекам. Две слезинки неиссякаемыми жемчужинами заново возникли в тени на ее шее. Да, она действительно была прекрасна.

— Джоуи… — шепнула она столь тихо, что он узнал свое имя лишь потому, что ничего иного она произнести не могла.

Он посмотрел на грязные костяшки своих пальцев, лежащих на стене, сжал кулак и шагнул вперед. На рукаве куртки звякнул расстегнутый замок молнии.

Легкий ветерок сдул ее волосы с плеч на грудь, и взгляд (глаза он оставит зелеными; зеленые глаза в лунном свете — просто потрясающе) скользнул вниз, чтобы уловить перемену.

— О Джоуи…

Интересно, понравилось ли ей. Впрочем, не важно. Он сунул руки в задние карманы. Левый был порван.

— Тебе уже скучно со мной, да?

— Господи, Морганта… — сказал он.

Ветер усилился, подбородку и пальцам ног стало холодно. Пальцы ног он зарыл в пыль, но с подбородком такого не проделаешь, поэтому он утопил его в воротнике.

На ней была лишь тонкая, словно сотканная из паутины, зеленая ткань, скрепленная на плече сплетением золотых скорпионов. Обнаженная левая грудь красотой могла поспорить с луной.

Он сказал:

— Знаешь, Морганта, ты настоящая… — но не закончил, стиснул зубы и сжал кулаки в карманах.

— Джоуи… — заговорила она с неожиданной страстью и, попятившись, ступила на край лужи, так что пятки ее коснулись пяток отражения. — Ты же знаешь, я могу тебе помочь.