Невероятные взвеси в сухом воздухе – а он двигался между ними – сочились и / или выдувались из всех дыр. Он подождал каких-нибудь ярких осадков. Моча плеснула и умолкла. Он помассировал обмякшие гениталии – не похотливо, скорее чтобы вдавить в них хоть какую-то чувствительность. Костяшки намокли, и он опустил взгляд, гадая, моча это или остатки слизи. Удовольствие порой бывает омерзительно, подумал он и застегнул штаны.

В коридоре постоял, обсасывая соленые пальцы, а потом сообразил, что́ пробует на вкус, удивился, зачем так делает, и вспомнил про Денни. Ухмыльнулся: как-то раз психолог объявил его возмутительнейшим сочетанием лабильности и упрямства.

А потом в коридор, не заметив Шкета, вошла она и открыла переднюю дверь. Он вынул пальцы изо рта, узнал ее кудри, попытался вызвать в памяти полные плечи под синим свитером, который она теперь надела.

Она спустилась с крыльца.

В любопытстве он подошел к двери. Подумал: если обернется, у нее будут красные глаза, ну?

Она остановилась у машины, одним пальцем пошарила под гнутым краем крыла, рассеянно оглядела улицу; оглянулась на Шкета.

Крохотный озноб – сплошное предвкушение.

Ему поморгали удивленные карие глаза на сердитом, пожалуй, лице.

– Эй, – сказал он ей с крыльца, улыбаясь, что становилось все сложнее перед лицом ее малоосмысленного моргания – продолжать разве только в смятении. В смятении, улыбаясь, он сошел на тротуар. – Я пропустил, как ты скипнула. – Бывают грозы, решил он под увечным небом, в которые войти попроще.

– Ну еще бы, – сказала она, когда он спустился. – Я и не сомневалась. – Пальцы ее елозили по битому стеклу.

– Ты так порежешься, если будешь…

– Ты какой-то странный, – сказала она, глядя на него неприязненно. – Все было странное, ну или пидорское, не знаю.

– Слушай, – сказал он, – давай ты не будешь обзываться, – и сообразил, что не знает, как звать ее. И пролетел сквозь зачаточный гнев насквозь, и очутился гораздо ближе к ней, чем хотел: его пальцы на бедре складывались в такую же фигуру, как у нее. Его лицо растянулось, изображая ее.

– Когда он был… был со мной, это было между вами. Могли и без меня обойтись!

– Когда я был с тобой, это было между вами. Я мог вообще дрочить, – и, еще не договорив, понял, что сравнение неточно. – Он говорит, ты его лучший друг. Что такое? Он считает, что делает это ради тебя, ты – что делаешь это ради него? – Лицо его, растягиваясь вслед за ее лицом, обнаружило внутри у него внезапную грусть – и до того острую, что прошло не одно мгновение, прежде чем он заметил, что и ее лицо переменилось.

– Я была самая умная в классе! – вдруг сказала она.

Он не понял, отчего жжет глаза, пока не разглядел в ее глазах слезы.

– Я… была самая умная в классе! – И она повесила голову.

Он тоже повесил голову, прошептал:

– Эй… – и положил ладонь (слишком нежно, подумал он) ей на загривок, и боднул ее в лоб.

– Иди, а? – сказала она с грустной, изнуренной злостью.

– Ладно. – Он пожал плечами, фыркнул слабым смешком отступления и снова поднялся на крыльцо (ладонь холодна; а шея у нее была теплая). Посреди коридора он, однако, уже хмурился.

Когда опять взобрался на антресоли, Денни (очутившись между кулаками Шкета) перевернулся, и заморгал, и заворчал.

– Эй, там твоя подруга ужасно расстроилась.

– Ох ёпта! – сказал Денни и сел.