Шкет скрестил руки у Денни на спине; теплый рот коснулся его груди.

– Мне нравится смотреть, как она трахается с парнями, – сказал Денни. – А когда я тебе отсасывал, ты думал про нее?

– Тебе лучше бы так, да? Нет, не про нее. Ну, только немножко поначалу.

– Мне пофиг, про что ты думал, – сказал Денни. – По-твоему, небось, ты про меня все понял, что мне нравится, да?

Теперь пожал плечами Шкет:

– По-моему, ты мне нравишься. Как тебе такое? – Расслабил плечи и засмеялся. – Хочешь его сосать, хочешь на нем сидеть – пожалуйста, я не против. И отныне ты будешь при каждой нашей встрече разворачиваться и бежать прочь в ужасном страхе, выкатив глаза? Но я хочу однажды заняться с тобой любовью. С тобой одним.

– Как будто я девушка?

Шкет вздохнул:

– Ну да. Можно и так сказать.

– Мне будет приятно.

– Это я знаю. – И он шлепнул Денни по затылку.

– А когда дрочишь, ты делаешь как я?

– Чего?

– Ну, это. Съедаешь?

– А. Нет. Я пару раз свою пробовал. Блин, пару раз я, кажется, съел – хотел посмотреть, как оно.

– Я всегда так делаю, – решительно сказал Денни. – Ты откуда знал, что я так делаю?

– Я просто знал других, кто так делал, и… ну, короче. Не знаю.

– А.

– А она вернется? – спросил Шкет.

Денни пожал плечами.

– А, – повторил Шкет и подумал, что слишком часто так говорит. Поэтому закрыл глаза.

* * *

Он слушал, как по дому ходят люди, и думал, что утро, наверно, уже не такое и раннее. Что-то – локоть Денни – заехало ему в висок, и он понял, что просыпается, а до этого опять засыпал. Он открыл глаза и сел. Денни лежал калачиком, к нему спиной. Шкет глубоко подышал; от осколков наслаждения отяжелела голова. Он потер плечо, и плечо закололо; он пригляделся к цепочке, пересекавшей волосы на груди. Держится; из дальней дали, прежде пробуждения, и сна, и пробуждения, на память пришел белокурый мексиканец, напрыгнувший на него посреди улицы. Шкет поморщился и потянулся за одеждой.

Как минимум нужно в туалет. Башка побаливала, во рту вкус безвкусного желатина, сгустившегося на языке и зубах. Шкет поискал штаны, перестал, положил руку Денни на ягодицу. Лицо, подумал он, вырубленное вокруг бороздки на сливе, например. Щеки, подумал он, втянутые в изумлении. Если никуда не денешься, я это все порву. Денни потер нос и, вероятно, проснулся, но больше не пошевелился.

Шкет надел штаны, через край платформы стащил вниз жилет и сапог. Люди в спальниках так и лежали в спальниках. Нагнувшись, чтобы нацепить жилет, он обнаружил, что бока ноют; прислонившись к косяку, чтобы натянуть сапог, он впервые за долгое время пожалел, что нет другого. (Привиделось, как его ладони между собой растирают грязь, как эта грязь падает на воду.) Он вышел в коридор.

Беж и тепло на антресолях у Денни изображали ложное лето.

Небо за грязным оконным стеклом высоко в стене было грозовое. Дверь ванной открылась: не подруга Тринадцати, а сам Тринадцать. Длинные волосы вспушились со сна.

– Эй, а я не знал, что ты тут. – Тринадцать веско кивнул, голос подернуло хрипотцой усталости. – Несколько дней тебя не видал.

Шкет вошел в ванную и, пока мочился, занимал себя мыслями о том, когда же в последний раз видел Тринадцать. Вкручивал кулак в ноющий бок и размышлял: скорее всего, взаправду доебаться до смерти нельзя.