А затем окно залило ослепительной желтизной.

Он выскочил из постели, таща за собой простыни. Горло свело судорогой, сердце взорвалось – он смотрел, как золотое пламя перетекает по окнам многоэтажки напротив.

Ядерный гриб! – подумал он сквозь боль в перепуганном теле. Свет уже долетел. Удар и звук прилетят спустя четыре секунды, а спустя пять я умру…

Четыре секунды, пять секунд, семь секунд, десять секунд спустя он все стоял, трясясь, задыхаясь, соображая, куда прятаться.

Облака в сложносочиненном совпадении разошлись, обнажив солнце. Самолет улетел. Будильник на полке сообщал, что полдень. Сирена понизила тон, смягчила нытье и умолкла.

Тогда он пережил активный ужас.

Сейчас – его пассивный эквивалент.

Не может быть ядерный гриб, подумал он. Невозможно такое.

Оно сияло сквозь марево, как луна или солнце сквозь сплошную пелену облаков. Оно было цвета рассвета – взошла где-то шестая часть круга, остальное отсекал горизонт. Но оно было уже… во сколько? В сто? В триста? В шестьсот раз больше платиновой покерной фишки, которую он знал за солнце.

…Если солнце стало сверхновой! – подумал он. Из-под нарастающего грохота сердца он выудил вот какие сведения: если дела обстоят так, земля сгорит в считаные секунды! Сердце унялось. Этот факт – на редкость глупая основа для самоуверенности пред лицом такого света!

Облачные полнеба полыхали оловом и бледным золотом.

Греет ли этот свет?

Шкет потер забронзовевшее предплечье.

Зеленеющий кран на стене ронял сияющие капли в слякотный сток. Драная бумага, прикнопленная к оконной раме, покрывала филигранью тень на стене рядом.

В Нью-Йорке, когда он решил, что упала бомба, у него случился невероятный подъем сил – он потом расхаживал туда-сюда, и размышлял, искал, куда бы эти силы деть, и в итоге все растряс на ходу.

Я могу умереть, подумал он, спустя… секунды, минуты, часы? Он прищурился на блистающую дугу, уже домов в тридцать шириной. С абсурдной невозмутимостью пришла мысль: напишу-ка я что-нибудь.

Он хлопнулся на пол (снова заметил, насколько проще, несмотря на мозоли, различать текстуру грязных половиц той ногой, которую он не обувал, чем той, на которую надевал сапог), взял газету, брошенную Сиамом на ящике. (Ткань штанов натянулась на коленке, поцарапанной, когда Шкет взбирался на антресоли.) В верстке «Вестей» нередко оставались небрежные пустоты. Он полистал, нашел одну и снял ручку с петлицы.

У меня была мать, у меня был отец. А теперь я не помню, как их звали. Не помню, как зовут меня. В комнате спят двое, что ближе ко мне на сколько же лет и на тысячи миль; и в этом страшном свете я почти готов признать, что их люблю.

Он пролистал назад и отложил газету на ящик. В этом новом свете страницы пожелтели.

И пустота оказалась не пустой.

Нижнюю четверть выделили под рекламу. Двухдюймовые буквы в рамке возвещали:

МЕДНЫЕОРХИДЕИ

А рядом с названием, кеглем помельче, курсивом, в кавычках набраны стихотворные строки.

Он губами сложил: «…в этом ладане», – и застрял. Запрокинул голову от мурашек по шее (и закрыл глаза от света; веки изнутри были цвета апельсиновой кожуры), открыл глаза, посмотрел в газету. Прочел неверно: «…этом падении». Выдохнул.

Почему они выбрали эти строки, удивился он. Без предыдущих двух или следующей они… ничего не значат? Щелкая кнопкой авторучки, он озадаченно раздумывал над этим порезанным образом.