– Я, наверно, возненавижу этот город…

– Но-но! – притворно возмутился Тэк. – Слухи – посланцы богов. Мне вот интересно, что ты в моей книжке написал.

Внутри случился было какой-то облом, Шкета это развеселило, и он улыбнулся:

– Ага.

– Ну и стихи, конечно. Что ж…

Шкет услышал, как Тэковы шаги смолкли.

– …мне сюда. Я тебя точно не уговорю?..

– Не. – И прибавил: – Но спасибо. Увидимся.

Шкет зашагал дальше, раздумывая: это бред. Как тут понять, где что, – и прокрутил эту мысль раз семь или восемь, а потом, не сбавляя шага, сообразил: я ни черта не вижу, и я один. Представил себе огромные топографические карты тьмы – их сдирают, за ними тоже тьма. После сегодняшнего, праздно подумал он, солнцу незачем больше вставать. Безумие? Жить в любом состоянии, кроме ужаса! Он крепко сжимал книжки. Эти стихи – они мои? Или выяснится, что там чьи-то чужие неточные описания того, что, быть может, случалось вблизи меня, и карта стерта, и у каждого топонима – условное обозначение?

Кто-то засмеялся, потом и другие.

На ходу Шкет сначала различил только полнокровный размах, плывущие края; и лишь под горящим фонарем у дальнего угла сообразил, что это бурлит и резвится веселье.

В трапеции света из двери разговаривали двое черных. Один отхлебывал пиво или колу из банки. Через дорогу к ним направилась третья фигура (Шкет увидел, что ее темные руки голы, жилет блестящ).

Уличный фонарь вспыхивал и гаснул, вспыхивал и гаснул. Черные буквы на желтом фоне возвещали, и возвещали, и возвещали:

ДЖЕКСОН-АВЕНЮ

Шкета охватило любопытство, и он приблизился.

– Подбегает такая… – объяснил высокий черный и опять рассмеялся. – Блондиночка, перепуганная до смерти; сначала остановилась так, будто вот-вот развернется и бегом, руку к губам прижала. А потом спрашивает… – Он опустил голову и повысил голос: – «А Джордж Харрисон здесь? Знаете, Джордж Харрисон, большой такой цветной?» – Рассказчик запрокинул голову и засмеялся снова. – Если б мне их столько перепадало, сколько Джорджу достается, – уй-ё… – Его кулак сжимал ствол ружья (прикладом на земле), и от смеха оно закачалось.

– И чего ты ей сказал? – спросил тот, что погрузнее, и снова отпил.

– «Ну а то, внутри сидит, – сказал я. – Куда ему деваться-то? Я только вышел, а до того видел его внутри, зуб даю. Если его там нету, я уж и не знаю, где он тогда». – Ружье наклонилось и выпрямилось. – А она убежала. Развернулась – и бегом. Вот так прямо взяла – и деру!

Третий был черный скорпион в черном виниловом жилете; на груди орхидея на цепи. Как будто, подумал Шкет, встретил друзей под вечер после того, как по телику сообщили про убийство очередного политика, самоубийство очередной суперзвезды; какой-то миг вы все – чужаки, но сообщники, выразительным вычеркиванием отмечаете некую общенациональную нейтральную катастрофу.

Вспомнив полуденный свет, Шкет сощурился во тьме. Лучше бы в руке было что-то другое – тетрадь, или цветок, или осколок стекла. Он неловко завел руку за спину и запихал книжки под ремень.

Все трое обернулись и посмотрели.

У Шкета от смущения увлажнилась кожа.

– …Взяла и убежала, – наконец повторил черный с ружьем, и лицо его расслабилось, как у музыканта по завершении каденции.

Тот, что с пивной банкой, посмотрел по сторонам, сказал:

– Скорпионы, значит.