За вычетом тех тридцати-сорока, кто сгрудился вокруг пасторского возвышения, толпа, заметил Шкет, была не очень-то тиха и не особо внимала. Люди бродили, болтали; вот где-то зародился смех и заглушил слова. Несколько человек, подальше ото всех и друг от друга, спали в вышине на темном балконе темными же пятнами среди бурых деревянных кресел. Кто-то прошел вдоль перил, осматривая прожекторы; ни один прожектор, похоже, не работал. Толстый, лысый, терракотовый и в комбинезоне с нагрудником на голое тело, этот кто-то выпрямился, локтем отер лоб и двинулся к следующему мертвому прожектору.

По стенам – высокие зарешеченные окна. Взгляд Шкета остановился на дверях, и тут по залу пробежали шестеро немолодых мужчин и женщин: одна женщина опрокинула статую, один мужчина поймал и подпирал с натугой, пока не отвалилось гипсовое крыло. Пол засыпало гипсом. Остальные столпились – посмеяться, повыкрикивать советы.

Позади них пастор Тейлор взмахнула руками, пригнула и запрокинула голову, своей риторикой поливая пыльный пол, тенистый потолок; но сквозь болтовню и смех прорвалось лишь слово-другое.

Группка распалась вкруг солнышка белых следов: сквозь толпу двигался Джордж Харрисон.

Одна рука за шею обнимала желтоволосую пухлую розовую женщину, другая, за талию, – костлявую загорелую девицу с кирпичной афро и веснушками. (Девицу Шкет видел – в церкви, с белокурым мексиканцем, что кинулся к нему на улице сколько утр спустя, сколько утр назад?) Джордж заметил Шкета, резко вильнул и окликнул:

– Эй, собрался, значит, сюда, а? Ебёнть! – Рукава закатаны на бицепсах цвета кофе французской обжарки. – Ну ты выбрал денек. Прям посередь суперночи. Суперночь на дворе, а? – и закивал, подзадоривая людей, проходивших в десяти ярдах поодаль. – Поперву, сука, супердень, суперсолнце на супернебо полезло. Эй?.. – Он отпустил талию костлявой. Между полами ее спортивной куртки блестела цепочная нить. – Что там у тебя? Покажи-ка. – Его черные пальцы (розовые ногти с желтыми ятаганами) цапнули оптическую цепь. – Я смотрю, кто ходит в набеги, все такое носят. Он… – Джордж кивнул на Шкета. – Кого ни возьми, у всех есть. Дай-ка мне. Тоже буду хиппи, стану бусики носить.

– Ой-й! – посетовала она. – Джордж!

– Ты мне дай эту, а сама еще добудешь, ну?

– Нет, милый. – Она вынула цепочку у него из пальцев. – Тебе это нельзя.

– Это почему еще?

– Потому что нельзя.

– Ты же знаешь, где их берут. Дай мне эту, а сама себе…

– Нельзя, милый. – Она снова плечом втиснулась ему под мышку. – Ты скажи, чего еще хочешь, и я тебе мигом дам, ладно?

– Так я хочу вот это!

– Ой, ну Джордж. – Она прижалась к нему теснее – и прячась от его взгляда.

– Ладно, но ты у меня смотри. Может, мне щас и не досталось, зато потом достанется точняк, – заржал Харрисон.

Костлявая улыбнулась, но поднесла хрупкую ладошку туда, где из-под кожи выпирали ребра и грудина, прикрыла цепь.

– Что тут у вас? – спросил Шкет.