Зато расслышал усмешку Джорджа. Харрисон стоял, сунув руки в карманы грязных штанов хаки.

Поблизости Флинт тянул шею, пытаясь что-то разглядеть через чью-то голову. Блондинка протискивалась сквозь толпу, направо и налево рассыпая улыбки и «прошу-прощенья»; костлявая стояла в задумчивости – левая рука на правом плече – и все глядела на пастора, обиженная и живописная.

– Тебя, между прочим, снаружи опять твоя подруга искала, – сообщил Шкет.

– М-да? – переспросил Джордж. – Которая?

– Белая блондиночка семнадцати лет. – Пот, сообразил Шкет, выступил не только под книжками. От пота жилет скользил по плечам. Под коленками и подбородком было мокро. – Стояла снаружи, спрашивала… спрашивала про тебя: «А Джордж Харрисон внутри? А Джордж там?»

Отшкуренное тиковое дерево носа и щек Джорджа, его толстые губы сморщились, как кора тсуги, плоскости вокруг глаз и грязно-костяных зубов сместились, сложившись в гримасу плюс-минус в зазоре между иронией, весельем и пренебрежением – выражение лица с первого плаката у Тэка.

– Сюда много белых девочек приходит меня искать.

– Ее имя рифмуется со «сколько у нас лун», и она… – правый кулак сжался, кончики пальцев и костяшки заскребли по джинсам, – из-за тебя убила своего брата. Джордж? У нее был плакат, где ты большой, и черный, и голый, а он, ее младший брат, увидел. Увидел плакат, стал ее дразнить – знаешь, что младшие братья порой вытворяют, Джордж? Он дразнил ее и хотел на нее наябедничать, понимаешь? Рассказать ее матери, ее отцу; а она боялась, если он наябедничает, они узнают – узнают, что не только в плакате дело; узнают, что один раз она тебя отыскала; узнают, что она ищет тебя снова. Ее старшего брата они уже грозились убить. Уже. И он сбежал. И она его толкнула, младшего, в шахту лифта – а там шестнадцать, семнадцать, восемнадцать этажей!.. Я не очень… помню! – Шкет потряс головой. В ней что-то трепыхнулось – не боль; и опять. – Ох господи… кровь! Я весь был в крови. Пришлось доставать его из подвала – прямо в охапку взять. И тащить наверх. Когда он погиб. Но… это было ради тебя! Она поэтому… поэтому так! И поэтому я… – Трепыхание обернулось болью. – Она мне сама сказала. Сказала, что боялась, как бы он не наябедничал. И что она… – Шкет шагнул прочь, шагнул снова, потому что первый шаг вышел шаткий, и он выровнялся на втором. Оглянулся.

Джордж смотрел точно из длинного тоннеля, где в стенах плавали равнодушные лица, черные и бурые.

Глаза его взорвутся расцветшими маками, подумал Шкет. Зубы вылетят грудой выплюнутых алмазов. Язык его змеей пропетляет ко мне, одолеет ярды, что разделяют нас, почти коснется моего рта и рассеется розовым дымом. Пар двумя столбами забьет у него из ноздрей…

Во взгляде у Джорджа читалась – и, узнав ее, Шкет повернулся прочь, шарахнулся прочь – снисходительность, какую приберегают для безумцев.

Это ли, подумал Шкет (тем временем произнося: «Эй, извини, слышь…» – и хлопая кого-то по плечу, в которое врезался), одно из тех мгновений, что мгновенно же канут из памяти, куда канули цель моя, и возраст, и имя? Он просочился между двумя; затем кто-то, смеясь, придержал его за плечо и подтолкнул дальше. Щекой и обеими ладонями Шкет налетел на тонкие металлические поручни, взялся за них, запрокинулся, поглядел вверх.

Кто-то сходил по спиральной лестнице. Лысый толстяк (чья кожа теперь больше смахивала на промасленную вощанку) в комбинезоне с нагрудником спустился, прошел мимо, шагнул со звенящих черных треугольников, что вились вкруг шеста все выше, уходили в открытый квадратный люк в полу балкона…

Когда Шкет опустил глаза, толстяк уже бочком пробирался меж бродивших по залу людей.