– Ой-й! – посетовала она. – Джордж!

– Ты мне дай эту, а сама еще добудешь, ну?

– Нет, милый. – Она вынула цепочку у него из пальцев. – Тебе это нельзя.

– Это почему еще?

– Потому что нельзя.

– Ты же знаешь, где их берут. Дай мне эту, а сама себе…

– Нельзя, милый. – Она снова плечом втиснулась ему под мышку. – Ты скажи, чего еще хочешь, и я тебе мигом дам, ладно?

– Так я хочу вот это!

– Ой, ну Джордж. – Она прижалась к нему теснее – и прячась от его взгляда.

– Ладно, но ты у меня смотри. Может, мне щас и не досталось, зато потом достанется точняк, – заржал Харрисон.

Костлявая улыбнулась, но поднесла хрупкую ладошку туда, где из-под кожи выпирали ребра и грудина, прикрыла цепь.

– Что тут у вас? – спросил Шкет. Книжки вдавили призму в левую ягодицу. Неудобно; он поерзал. Призма царапалась. – В смысле, что все тут делают? А проповедница?..

– Надо же проповеднице где-то проповедовать!

– Да, она сегодня гонит и гонит, – сказала костлявая. – Вообще без тормозов.

– У меня тут дом, – веско кивнул Джордж. – Друзей полно, ага? И тебе тоже добро пожаловать. Приходи, когда охота. Я внизу квартирую. Наверху народ кой-чего подправил. А тут у нас, типа, для общего сбора зал. Проповедница – она, кароч, рассудила, что после сегодняшнего в церковь все не влезут. Ну и мы ей сказали: валяй к нам, откроем общий зал. Повесь объяву: мол, заходи, кто хочет.

– Очень любезно, по-моему, – сказала Пухло-Розовая; за три недели погрузки дынь на границе Джорджии Шкет научился распознавать в таком акценте равнины Южной Алабамы. – Она же вечно толкует про Джорджа, всем про него рассказывает. Джордж, я считаю, молодец, что зазвал ее рассказывать сюда.

– Как-то мне сомнительно, что эти вот люди не влезли бы в часовню, – заметила костлявая.

– У нас там бар, – блондинка ткнула пальцем, – сходите выпить, ребят. Проповедницу послушаете. Джорджу главное, чтоб все чувствовали себя как дома.

– Ебёнть, – сказал Джордж. Потом засмеялся.

Флинт тоже засмеялся; блондинка вроде осталась довольна, двумя пальцами повозила под цветастым хлопком лифа, улыбнулась.

– Надо ж проповеднице где-то проповедовать, – повторил Джордж. Кивнул, опять отпустил талию костлявой.

– Кто живет в этом городе? – воспользовался затишьем голос пастора Эми. – Логикам здесь раздолье! – (Джордж обернулся послушать. Костлявая и Флинт тоже.) – Рассеки здесь пространство различьем, отметиной, символом – и оно не истечет на тебя кровью. Нам потребно не счисление формы, но аналитика внимания, что вылепит форму в индифферентной и недифференцированной плероме. Нет, Че, нет, Фанон, вы недотягиваете до ниггеров! Узрите… – Она опять взметнула кулак. Под ним всплеснул черный рукав. – У меня тут горстка монад. Услышьте – они болбочут и судачат как заведенные, точно восьмиоперационные логические элементы, что взывают к порядку в случайной сети…

При упоминании Че в углу поднялась (независимо? – спросил себя Шкет) шумовая волна. Затем другая, в глубинах принеся звон бутылочного стекла, накрыла голос пастора. В буром ландшафте ее лица мерцали капельные созвездия на висках. Рот шевельнулся, голова склонилась, голова поднялась; глаза запечатались, распахнулись, вперились; и Шкет опять не расслышал из ее дифирамба ни слова.

Зато расслышал усмешку Джорджа.