Шкет глянул на балкон. Нет, отсюда белых не видно.

Он протиснулся в толпу. На плечо надавило чье-то плечо, за спину придержалась чья-то рука – придержала того, кто не держался на ногах; Шкет опять вспотел.

– Джордж!.. Эй, Джордж? – Интересно почему, задумался он, в ответ нащупал воспоминания о разговоре десять минут назад, и вернулось все – и компульсивная повесть о Джун, и собственный ужас. – Джордж, мне надо… – Он цапнул проплывавшую мимо бутылку, глотнул, передал дальше. – Джордж, надо поговорить, слышь? – Я что, боюсь его? – подивился Шкет. Если дело только в этом, дело ясное: просто не бойся страха. – Джордж!..

Бутылка перешла к Харрисону. Локоть задрался выше, смех стал ниже.

– Опаньки, Шкет, как делишки? Это вот Шкет. Хочет со мной поговорить, – и Шкету на плечи упала рука, – так что я щас. – Темная голова пригнулась к Шкету, в предвкушении глотнула из бутылки, сосредоточиваясь.

– Слушай, – сказал Шкет. – Снаружи один мужик говорил, что на улице сегодня кого-то сняли снайперы с крыши? Короче, у тебя тут на балконе полдюжины белых мужиков – и у двоих стволы. Сидят, острят про то, как по людям шмалять и тогда ли. И отдельно их интересует, где тут ты. Они, наверно, ничего такого не натворят, но я подумал, тебе стоит…

– Да чтоб тебя! – прошипел Джордж. Взгляд поднял, но головой не шевельнул. – А с ними три бабы и собака?..

– Две… – начал Шкет. – Нет, три и собака.

– У ниггеров вообще мозгов, сука, нету! – резко выдохнул Джордж. – Я ж им сказал не пускать психов всяких с пушками! Вот зачем, они думают, я их туда поставил… или, может, эти иначе как прошмыгнули…

– Они сказали так, – ответил Шкет. – Прошмыгнули, похоже. И…

Джордж хотел было встать.

Шкет ухватил его за плечо и усадил; рассудок ярко вспыхнул, признав то, что в нем крылось:

– …и, Джордж! Что я говорил… – пот высыхал; спина под жилетом похолодела, и Шкет понял, отчего вспотел, – про Джун, что она убила брата, да?..

Глаза Джорджа – уголки набрякли кровью, зрачки почти совсем растворились в крапчато-костяных белках – придвинулись.

– …это неправда. То есть она его убила, это да. Но понимаешь, я не знаю, из-за тебя или нет. Когда он погиб, она мне сказала, что он хотел наябедничать про твой плакат, который я ей принес. Она сказала, что все вышло нечаянно. Сказала, что он хотел наябедничать, а потом по нечаянности… Короче, я не знаю. Понимаешь?..

– Тебя это правда парит, а? – Джордж выпрямился. Шкетовых плеч он не отпустил; бутылка шевельнулась, и Джордж выдохнул Шкету в цепи: – Вот поэтому она ищет меня, а не тебя. Потому как мне-то по барабану. Ты только и делаешь, что винишь и прощаешь, – ты ее так с ума сведешь. А мне, кароч, плевать, невинна она, как белый кроличек в новенькой клеточке, или укокошила своего братца, и мамашу, и папашу, и президента Соединенных Штатов, покромсала всех на куски и голышом сплясала в крови. Мне-то что? А ей что?.. Еще одного белого убрали, делов-то. Она, пожалуй, парится чуток побольше моего, но ненамного. А наша с ней жизнь от этого станет легче – может, и твоя тоже. Когда она ко мне придет, я ее по-любому оприходую, как ни поверни. Ищет она меня, говоришь? Ну а чего – я тут. Я по-прежнему тут. Эй!.. – Это он крикнул в толпу. И высоко в воздухе взмахнул бутылкой. – Мы уже все подустали. Я так думаю, пора по домам.

Ножи на груди у Шкета клацнули, крутанулись. Шкет сказал:

– Может, сходить наверх, привести их тебе? Сгоним их с балкона.