|
Ты правда думал, что вот ты такой засучил рукава – и первые же тексты достойны прочтения? Чуточку маловероятно, не находишь? Меня-то, пожалуй, больше всего задевает вот это все. – Он обвел рукой гостей по обе стороны моста. – Тэк обмолвился, что вы с ним сверстники – ты на два года старше меня! Шкет, тут большинство считает, что тебе лет семнадцать-восемнадцать! Возраст, плюс эти Ангелы Ада для бедных, плюс слухи про твои извращения – люди явились на спектакль. Для большинства «Медные орхидеи» – это как выступление говорящей собаки. Говорящая собака так замечательна сама по себе, что им по барабану, о чем собака говорит.
– Ын… – Шкет имел в виду: «А». – И ты, – чего он тоже в виду не имел, но не умолк, желая удостовериться, – считаешь, что стихи у меня неважные? Фрэнк сказал: – Я считаю, они очень плохие. – Ух, – серьезно сказал Шкет. – И ты считаешь, для этих людей они больше ничего не значат? – Для большинства, – Фрэнк опять возложил на перила закаменевшую руку, – поэзия не значит ничего. Но из того, о чем ты говорил мне в баре, – что ты читаешь, что чувствуешь, – я так понял, для тебя она кое-что значит. Отчего я тут так старательно и сажусь в лужу. – Да нет, – сказал Шкет, – ты говори, – а в мыслях: но он ведь и не замолкал, нет? Шкетова тень отрезала Фрэнку пол-лица и половину лиловой рубашки. – Нынешняя поэзия разнообразна, – Фрэнк моргнул видимым сощуренным глазом, – и, вероятно, судить глупо. Есть много разных направлений. И конечно, лично я одни предпочитаю другим. Скажу честно: то, чем тщатся быть твои стихи, мне и в лучших проявлениях малоинтересно. Поэтому, наверно, вообще не стоило открывать рот. Слушай, я не сужу. Я описываю свой личный отклик. Видимо, я пытаюсь сказать вот что: насколько я понимаю – а я признаю, что пристрастен, – вполне ясно, чего ты в своих стихах добивался. И вполне ясно, что ты и близко не подошел. Последний стих, тяжеловесным пятистопным ямбом, – ну, вот он, может, и хороший; а может, и нет – я не знаю. Он не поддается прочтению. – Улыбнулся Фрэнк бледно. – Но в этом-то и загвоздка, согласись. Шкет закряхтел – хотел изобразить вежливое согласие. Вышло скорее так, будто ему локтем заехали в печень. И я, подумал он, так звучать не хочу. – Может, как-нибудь у Тедди, например, мы вместе прочтем стих-другой и ты объяснишь, что, по-твоему… – Нет. – Фрэнк затряс рукой (растопырив пальцы) и головой (морща лицо). – Нет-нет-нет. Тут не в том… Слушай, я не могу тебе сказать, как быть поэтом. Я могу только сказать, что думаю. Все. Шкет снова закряхтел. – И не более того. А теперь надо поблагодарить? – озадачился Шкет. Благодарят за комплименты. – Спасибо. – Получился наиосторожнейший вопрос. Фрэнк кивнул, снова посмотрел через перила. Шкет обошел его, прошагал до конца моста. На полпути – как будто судорога: почудилось, что Фрэнк вот-вот тронет его за плечо. Шкет повернулся и, поворачиваясь, сообразил, что это рвется наружу некое по-прежнему незыблемое зерно абсолютной неприязни. Лицом к огням «Мая», Шкет не различал, на него смотрит Фрэнк или в сторону. Щурясь, Шкет проглотил не облеченную в слова мысль и зашагал высокими тропами «Января», откуда открывался вид на многолюдную террасу. Они все, думал Шкет, пришли ради меня! Ему было до смерти неловко. Улыбка Фрэнка… с ней критика звучала так, будто Фрэнку что-то сошло с рук. |
