– А с чего ты взял, будто Фрэнк умеет? Он на тебя дуется, он дуется, что все на тебе зациклились; а потом он читает стихи. Мистеру Новику хотя бы хватило честности признать, что разделять он не умеет. И мне, блин, они нравятся.

– Ты пристрастна.

– А Фрэнк нет? Слушай, они не… – И она отпустила его палец.

Он поднял взгляд.

Она стискивала кулаки на приливном водовороте коленей.

– Мы не с той стороны подходим. – Ее нижняя губа пошевелилась над зубами, подстроила рот под новый тон. – Он прав. Ну, во многом.

В горле зародилась простая боль. Один раз сглотнув, Шкет скинул ее на дно желудка.

– Твои стихи ему не нравятся, и он, вероятно, искренен. Искренне признается, что ему не нравится. Тельме нравится, и она, вероятно, тоже искренна.

– Я все вспоминал ее имя. Как-то сложно было.

– Вот и его имя стоило бы забыть. Оба искренни, но это не значит, что правы. Это значит, что оба полагают себя правыми.

– Да, – сказал он. – Ну да. Конечно. Фрэнк про стихи так и сказал.

– Неприятно.

– Он прав про людей – про то, что все думают.

– Не все, – возразила она. – Я подозреваю, и половины таких не наберется. Тебе небезразлично, что думают люди?

– Мне… – Пауза. – Небезразличны люди. Вот эти люди. И если они думают так, выходит, это мне тоже небезразлично. И лучше б они не думали, как он говорит.

Она согласно хмыкнула.

– Может, зря мы пришли, – сказал он.

– Хочешь уйти?

– Нет. Хочу остаться и посмотреть, что будет. – Шкет разжал ладони на коленях. – Но может, больше так делать не стоит. А посреди всего я, пожалуй, уходить не хочу. Тут слишком много нового. – Он спрыгнул с парапета и развернулся к бару.

Денни сказал:

– А что?..

Шкет его обнял; руки Денни сначала оттолкнули его, затем вдруг крепко обхватили за спину. Шкет сунулся лицом в сухую горячую шею и подумал: у меня лицо, наверно, холодное. Он обнимал горячие плечи и думал: мои руки…

Денни разок шевельнулся, застыл, шевельнулся опять; наполовину уронил руки, поджидая момента отстраниться.

Шкет поднял голову.

Двое проходивших мимо отвели взгляд.

Шкет попятился.

Денни спросил:

– Все хорошо у тебя? – а затем глянул на Ланью.

Она ответила движением бровей.

– Нормально, – сказал Шкет, про себя отметив, что, быть может, ей противоречит.

Она спросила:

– Точно?

Шкет положил ладонь на ее блестящую коленку:

– Нормально. Кто-то сказал плохое про мои стихи. Правду или нет – другой вопрос, но я в ярости.

Ланья вздохнула:

– Видимо, вот поэтому я и рада, что не Художница.

– Вот зачем ты все время так? – Шкет отстранился. – В доме сейчас целая толпа народу слушает «Преломление»! И им нравится!

– В смысле, – смутилась Ланья, – в смысле, «Художница», как это понимается на твоем празднике. Да, я придумываю музыку; или, блядь, платье, если уж на то пошло, – ты не поверишь, до чего похоже! Но мне кажется, быть таким художником уже нельзя. Куча народу делает то или се намного лучше, чем куча другого народу; но сейчас столько народу столько всего делает очень хорошо и столько народу серьезно интересуется столькими разными вещами, которые люди делают по разным внутренним причинам, что нельзя сказать: то-то и то-то хорошо любому – или даже любому серьезному человеку.