Тарзан, однако, зачастую единственный голубоглазый блондин среди обезьян (теперь это официальное название подотряда пятерых из пятнадцати-семнадцати черных в гнезде [Ворон, Джек-Потрошитель, Шиллинг, Ангел, Паук]), поляризует их иначе. Его льстивый восторг, пограничная агрессия и общая неприязнь ко всем белым – невозможно смотреть на него / них, закрывая глаза на ауру сексуальных / политических отголосков, которая обволакивает их, точно огни. (Тут две мысли – Первая): Несмотря на это, всем более или менее удается проявлять терпимость и почти не отпускать замечаний. (Вторая): Среди всех этих чокнутых негров, пожалуй, не найдется ни одного – ни мужчины, ни женщины, – занимающего схожую позицию у белых (Флинт в триумвирате с Харкоттом и Саламандром – видимо, совсем другая история. Почему?) Может, Джун самое место в гнезде (или в Доме) все-таки – все-таки я же могу потерпеть Эдди. (Могу ли?)

Вскоре толпа распалась у подвального окна и вновь собралась во дворе… Но к разговору о сексе мы так и не вернулись. Что ж; вежливость, ничего не попишешь. Видимо, Ланья права.

Третий разговор начался на антресолях. Я лежал на спине; Ланья опиралась мне на грудь и смотрела в рот, пока я говорил. Посреди фразы она сбила меня с того, о чем я говорил, проговорив:

– Я могу кончить от одного запаха твоего дыхания. Оно на каждом слове вылетает такими жаркими облачками.

– Плохо пахнет, а?

– Не плохо… пожалуйста, говори дальше.

Но я не знал, как продолжить.

Она сказала:

– У тебя рот как цветок. Каждый зуб – как лепесток ромашки, прямо с чашечкой: у тебя под зубами на деснах кожа как бы зеленая.

– Красота, – сказал я. – Скоро дозрею сдаться на милость Зайке.

– Эй. – Денни подкатился ближе. – Дай глянуть? – и оперся мне на плечо.

Я сказал:

– У-уф! – и не улыбнулся.

– Улыбнись, – сказал Денни.

– Может, оно снимается. – Ланья занесла над моим лицом руку, точно когтистую лапу. – Секундочку, – и опустила палец.

– Харэ!.. – Я отвернул голову.

– Я только хотела ногтем поскрести.

Денни посмотрел на свои у меня на плече.

– Блин, ногти-то какие грязные.

– Они обведены цветом черной жемчужины. – Ланья щекой прижалась к его щеке. – И он, наверно, использует это в стихотворении.

– Перебор, – сказал я, ладонью накрыв его руку; а она накрыла мою.

Потом Денни крепко зажмурился и заизвивался, втискиваясь между нами, как щенок бассета (отчего мы засмеялись), а она иногда – попугай лори. Или иногда он попугай, а она – летучая борзая.

Я сказал:

– Подъем. Хочу показать вам кое-что, – на что Денни засмеялся, а Ланья заворчала.

Денни ей сказал:

– Ничего. Разденемся сразу в следующий раз.

Я сказал:

– Да пошли!

Мы что-то на себя напялили (Денни – носки, жилет, цепи. Ланья – рубашку; гармошка выпала; вернулась в нагрудный карман; кроссовки. Я – штаны), слезли с антресолей, напялили что-то еще (Денни – штаны, сапоги. Ланья – сняла кроссовки, чтоб надеть джинсы, и опять надела кроссовки. Я – жилет, цепи, сапог) и вышли в коридор.

Малыш, Адам, Жрец, Разор, Накалка, Экзекутор (которого все обычно зовут Два-Икс) и Собор как раз вваливались в дом, и Два-Икс сказал мне, что они совсем запарились, в набеге были со вчерашнего дня. Я сказал, что трое-четверо могут рухнуть на чердачной постели, потому что нам она сейчас не нужна. Накалка, уперевшись в бок кулаком, а другой рукой размахивая (она носит только тонкие цепочки, одни снаружи грудей [соски – будто лужицы пептобисмола на высоких склонах стеатитовых грудей], другие между), рассказала, что они делали в парке: напугали каких-то детей, ненароком, и ввязались в вялую невнятную перепалку с двумя мужиками – возможно, Томом и Мэком.