|
А вот от пересказа я свирепею. Я люблю эти фантазии, эти мысли – но они игра. (Так, нет?) С чего бы мне переставать их любить? Но после публикации «Медных орхидей» я порой говорю себе: «Все, харэ. Хочу бросить эту игру и поиграть во что-нибудь другое. Господи, можно я подумаю о чем-нибудь другом?» И не могу. Ужасное утро под деревом снова-здорово, но гораздо безжалостнее. Хотя, если по правде, большинство стихов в книжке были написаны до того, как я пришел к скорпионам. (А какие написаны после?) И другой парадокс в том, что я им был главарем один-единственный раз – когда они помогали мне вытаскивать брата Джун и Тарзана из шахты. Все, что было с тех пор, лишь уточняло фантазию, родившуюся тогда – и не у меня, а у них. Осознав, я проиграл? Во имя (произвольно?) драгоценной здравости рассудка я должен считать, что хоть чему-то научился.
Мои нервы воспалены, как наше гигантское солнце. Я пишу теперь стихи, ибо читать больше нечего, разве только газету, где страницами обсуждаются слухи и эфемерности, что задымляют город. Как это может продолжаться, когда восходят такие луны и такие солнца заходят? Я живу так, ибо здешний ужас все-таки предпочтительнее жизни в семействе Тарзана. Херня! Однако я, когда писал, так и чувствовал… нет, я чувствовал нечто и, роясь в углях, полагал, что эти слова – зола этих самых чувств. Оказалось, слова – лишь дым. А теперь я уже не понимаю, исказилось чувство в восприятии или просто неточно записалось! Когда наливаешь воду в кухне, или в ванной, или в раковине на веранде, пузырьки нарастают по стенкам стакана, но не расползаются ровно по всей поверхности. Они сплетаются в полосу с четким нижним краем, и чем выше, тем реже. В последние дни стал замечать, что край начинается все выше и выше. Надо спросить Тэка, что это значит. Короче, следующий разговор – может, повезет больше. Остановился за кухонной дверью, потому что услышал, как они там разговаривают. Сквозь сетку увидел Ланью – она сидела на столе, спиной к стене, – и Глэдис, и почти всех обезьян (без Тарзана); еще Б-г подпирал морозильник, Флинт стоял в дверях гостиной, а сбоку и позади него Харкотт. Громко спорили; и Ланьин голос проре́зал гомон (она подалась вперед, огляделась): – Я никогда… нет, вы погодите. Погодите. Я никогда не видела людей, которых настолько не интересует секс! Нет, вы меня послушайте! Вам же больше нечем заниматься. Ну честно, без шуток. В колледже, да почти везде, на любой работе, просто знакомые парни – я не встречала людей, которым меньше охота было бы потрахаться… – Не понимаю – ты-то чё жалуешься? – Это Джек-Потрошитель. – Я не жалуюсь, – сказала Ланья. – Я о чем: я половину времени живу здесь. Или больше. Мне кажется, я вас неплохо знаю… А Б-г: – Нет, вот теперь погоди ты. Эй, вот теперь ты… Ланья договорила в тишине: – Мне просто любопытно, почему так. – Ты погоди, – повторил Б-г. – У нас тут очень странная и занятная тусовка. И пожалуй, мы об этом особо не говорим, потому что нам надо очень осторожно, да? Очень вежливо. – Вы не просто не шутите про секс, – сказала Ланья. – Но даже это, если вдуматься. Грязи минут на десять-двадцать. А потом день или два – ничего… – Не думаем и не прикидываем, кому бы присунуть? – переспросил Ворон. – Всё, я понял, про что она. Харкотт сказал: – Мне не надо про это говорить. Я свое получаю, – и глянул на Флинта в поисках подтверждения. Флинт, подсунув руки себе под спину, еще чуточку съехал по стене, глядя молча (кроме Харкотта и Ланьи, белых в кухне не было), с любопытством, будто дискуссию затеяли ради него лично. |
