– У нас тут люди очень разные, – сказал Б-г. – Допустим, насчет меня она права. Мне, пожалуй, секс не так интересен, как некоторым. Я как-то другу своему рассказывал: я дрочу раза два в год, ну три. Ебусь примерно столько же. Он сказал, это очень странно…

– Еще б не странно! – заорал Джек-Потрошитель, и остальные засмеялись.

– А вот Паук… ему сколько? Лет на десять младше меня? И мотается в парк, я так понимаю, чуть не каждую, сука, ночь, и ему там парни в кустах трубы полируют…

– Ёптель… – смутился Паук.

– Люди очень разные, – продолжал Б-г, – и любят очень разное. Очень по-разному. Возьмем нас с Глэдис. Нас интересует в основном противоположный пол, причем по одному за раз и нечасто.

– Три раза в год, ты сказал, деточка? – отозвалась Глэдис, голосом нырнув к самым нижним регистрам. – Даже не знаю, сильно ли мы похожи. – И обратно.

Что развеселило Потрошителя.

– Ёпта, – сказал Б-г. – Я, между прочим, прежде думал, что я нормальный. А потом раз – и Джек-Потрошитель, например, которого устроит все, что движется.

Паук угрюмо сказал:

– Меня тоже устроит все, что движется.

– Ай, ниггер, – сказал Б-г, – тебя и устрица устроит, если улыбнется и пообещает не кусаться!

В общем смехе Харкотт прибавил:

– …да и тогда я даже не знаю! – чего, по-моему, никто не расслышал.

– Плюс у нас есть групи… – продолжал Б-г.

– Групи! – сказал Флинт, наконец засмеявшись. – Ты так нас зовешь?

– Ну, вас устроит, только если движется толпа…

– Ай, чувак, – это Флинт, – это тебе завидно, что… – и больше я не расслышал, поскольку:

Тарзан спросил:

– Что у них там?

Я глянул через плечо:

– Ничего.

Но кое-кто из кухни заметил нас через сетку. И еще пара человек обернулись. Так что я открыл дверь и вошел, а Тарзан за мной. Ланья все хохотала. Я подсел к ней, потихоньку спихивая Шиллинга со стола.

– Ну и когда столько разного народу, – сказал Б-г, и Ланья перевела взгляд на него, – надо очень вежливо, раз мы тут все вместе. То есть лишнего не говоришь. Если что подвернется – делаешь, а так говоришь про другое.

Тарзан остался в дверях, спиной к сетке – снаружи, как прежде Флинт.

Смех выплеснул дискуссию на берега других тем (еды, подумать только): Шиллинг сказал, у нас в подполе водится такое, о чем не подозревали даже, потому что никому не приходило в голову поискать, пока он утром туда не спустился. Кое-кто пошел с ним смотреть. Двери в подполе как бы и не было – только забитое досками окно с искореженным йельским замком, повисшим на засове. Через окно попадаешь в такую землянку, высотой четыре с половиной фута, а площадью с полдома, и там, помимо штабелей ящиков с консервами – кое-где заплесневели этикетки, – нашлись блок предохранителей и нагреватель воды, который я разжег.

Потом пара человек принимали ванну.

Жалко, что свернули дискуссию про секс. А то как-то ни до чего не договорились. Интересно, что помешало – мое появление (Босса) или Тарзана (Чудилы); или просто поменялось соотношение кофе и сливок. Я надменно счел, что дело в Тарзане.

Откровение с его пепельно-светлыми волосами, золотыми цепями, розовой-розовой кожей, оказавшись в группе черных, поляризует ее так же, как Сеньора Испанья – чернее Паука, с высокой задницей, маленькими низкими грудями (судя по шуткам остальных, родом она из Вест-Индии) – поляризует группу белых, когда других черных нет, – то есть визуально.