|
Я отмечаю, что Саламандр и Откровение – из тех парней, которым интересны более или менее исключительно девчонки; помню по предыдущей ночи (что значимо в контексте сегодня?), как Откровение вежливо объяснял довольно пьяному Ангелу: нет, правда, ничего личного, но нет, он не хочет с ним ебаться, и нет, он никогда толком не пробовал, и нет, он не хочет, точно не сейчас; и так они вдвоем тихонько переговаривались на веранде полчаса. Правда, разумеется, в том, что Откровению страшно льстило столько внимания от человека настолько смышленее его, и он желал растянуть это внимание как можно дольше. (А мы что думали – всерьез обращая на них внимание, мы польстим им так, что они перестанут ногами наступать нам на горло?) Мне кажется, разница порой в том, что они уверены, будто любые возникающие социальные структуры вырастают из паттернов, присущих Половому Акту, что бы это ни было такое; а мы снова и снова наблюдаем, как психология, структуры и всякие присадки, характерные для любого полового акта, неизменно заимствуются из социальных структур, которые уже существуют, созданы, могут меняться. Ладно, задам страшный вопрос: может ли так быть, что все эти абсолютные натуралы, сугубые-гетеросексуалы, полностью-довольные-своей-ориентацией-в-этом-мире, взаправду (неким невнятно сформулированным психологическим манером, который в итоге обзаведется миром получше) здоровее, чем (уй-я!..) мы? Отвечаю: да щас! Активные (любого пола) тупее и злее. Пассивные (любого пола) ленивее и самодовольнее. В обществе, где они на вершине, они, точно утопающие, цепляются за этот свой расклад – активный / пассивный, мужчина / женщина, хозяин / слуга, я / не-я – и не удовольствия ради, что было бы логично, но поскольку расклад этот позволяет им проявлять или одобрять любое отсутствие сострадания друг к другу или к остальным, что (по крайней мере, в этом обществе, которое они тут устроили) аморально, извращенно и жестоко; уж лучше любое безумие. А безумие не лучше!
– Что я веду бурную и увлекательную жизнь. – А, – кивнул я. – Она только не понимает, как я умудряюсь каждый день вовремя приходить в школу. – И как ты умудряешься каждый день вовремя приходить в школу? Ланья пожала плечами: – Больно, видать, сознательная. – Господи! – Денни сел на пятки, сложил руки на коленях. – Ты – и групповуха, с Откровением и Саламандром! Эй, а кто лучше, цветик розовый или ниггер? – Они оба, – она наклонилась и поцеловала его в нос, – тебе в подметки не годятся. – А кстати, – сказал он, – где мои пять баксов? Я ему заехал кулаком. – Эй, рассказать, что со мной сегодня было? – Это мои пять баксов, птенчик! – ответила Ланья. – Ну ёпта! Я по улицам шатался, клиента, блядь, убалтывал… – Да уймитесь вы! – сказал я им. – Послушайте меня. И поведал, что было в парке. Мне казалось, это смешно. Но мы поговорили, и они оба сочли, что это довольно серьезно. А говорили мы долго.
* * * Три разговора, которые в последние дни вела здесь Ланья. (Заночевала; что приятно. Может, я готов пожить у нее? Инстинкт гнездования не равен инстинкту возвращения домой. Какой слабеет первым?) Когда я вышел во двор, она говорила с Глэдис. – Ой!.. – и кинулась ко мне, на крыльце преградила дорогу. Я сфокусировался на ней, как на воспоминании о горном дожде, осеннем свете, морской мороси. (Глаза у нее зеленые!) Естественнее некуда, она развернула меня на ступенях и увела обратно на веранду – когда я сообразил, что меня ведут, она потянула чуть настойчивее; позвала: «Пошли», – и завела в комнату с антресолями: – Где твоя тетрадь? Ну, вообще новые стихи? – Чего? Я думал, ты поебаться. |
