– Во круто! – и чья-нибудь ухмылка.

– Да, неплохо.

В колледже я просеивал и находил по одному такому языковому узлу за десять часов речи, иногда за два или три дня. Там, впрочем, люди гораздо легче смирялись с банальщиной, клише, неуместностью и неточностью.

И поэтому я пишу здесь?

И поэтому я пишу здесь понемногу?

Посреди всего этого Ланья говорит:

– Угадай, с кем я вчера ужинала?

Я:

– С кем?

Она:

– Мадам Браун водила меня к Ричардсам.

Я:

– Понравилось тебе? – Удивился, признаю.

Она:

– Это было… познавательно. Как твой праздник. С этими людьми я бы лучше, пожалуй, виделась не на их территории, а на своей. Мадам Браун наоборот. То есть вряд ли мы впредь будем видеться часто.

Я:

– Как тебе Джун?

Она:

– Хорошая. Только с ней и можно было нормально поговорить… в коридоре внизу еще воняет; странно ехать в лифте мимо и знать, что там. Я ей рассказала про Дом. Она от восторга прямо не дышала. Артур и Мэри несколько раз подслушивали и были фраппированы. Но редко. – Она гладит льва по спине (по блестящим металлическим шрамам в бурой патине), смотрит за окно. – Я думаю, скоро она отыщет Джорджа. И тогда берегись.

Я:

– Почему? А что будет?

Она улыбнулась:

– Кто его знает? Может, небо расколется, и гигантская молния рассечет полуденный черный нейлон; и невиданные странные знаменья заволокут потолок черепной коробки. – Она дразнилась – искажала цитату из того, что я давал ей почитать утром. Сильно ее раздула, и мне стало неприятно.

Она поняла и тремя пальцами коснулась моего локтя. Но касание было легкое, как листик; я затрепетал.

– Тебе приятнее, когда лупят, а не щекочут, да? – Она надавила сильнее.

– Да, – сказал я. – Как правило.

Она наблюдала за мной – в людной комнате зеленые глаза темны, как пушечная бронза. Почти все спали. Мы ушли в гостиную.

Небо вползает сквозь сетчатые двери и незанавешенные окна, стирает цвет с диванов, столов, фотографий, плакатов по стенам.

Улицы снаружи тихи, как зоны бедствий после эвакуации, клаустрофобия там острее, чем в доме, хоть наше логово и пропахло жарой и сонным копошением.

Люди считают нас энергичными, деятельными, агрессивными. Но в каждый конкретный момент треть из нас спит, а половина не высовывала носа из гнезда по два, три, четыре дня (здесь редок шум; и безмолвие редко); мы гнездимся в словесной паутине, что плетется фатически, шире и шире, просеивает наше значение и наши значения, прозрения и эмоции, мелкой-мелкой моросью, подобной тому, что витает в чумазых небесах.

Снова треск – но на сей раз выстрел или отдача, громче листвы и за целый парк от меня. Я оттолкнулся от ствола, смаргивая воду из глаз. Что-то упало, закачалось в траве среди корней; и еще что-то – обломки коры, шириной дюймов двенадцать, двадцать. Кора передо мной расступилась, слегка обвисла наружу. То, что было под ней, разглядел я при свете блюда, было красно; и влажно; и шевелилось. Что-то ломилось сквозь ветви, но застряло. Опять затрещало дерево и раздался, кажется, стон.

– Ланья! – во всю глотку закричал я. – Ланья!

Листва взревела вновь.

Я снова отшагнул – икру внезапно резануло болью. Я развернулся, пошатнулся. Голая пятка задела высокий изогнутый обод горячего металла. Я отскочил от рассыпавшихся углей; качнувшись, обод ободрал мне пол-икры. Опять выстрелы. Я кинулся бежать.

Далеко-далеко впереди горел фонарь. (А в мыслях: будут волнения! Фенстера застрелили – теперь черные заполонят весь Джексон, да еще и с Камберленда нахлынут…) Я попытался вспомнить, в какой стороне выход из парка.