Знахарь смотрел на происходящее, улыбался залу, но в его душе разливалась едкая горечь утраты, поднявшаяся из самой глубины успокоившихся было воспоминаний о Насте. Знахарю страстно хотелось быть с этой юной девушкой, которая была почти что Настей, но…

 Но теперь он, несмотря на свои всего лишь тридцать два года, чувствовал себя старым и усталым и сознавал, что тяжесть прожитых им бурных и страшных лет никогда не позволит ему легко и светло взлететь вместе с Аленой и устремиться к беззаботному счастью и обещающей вечность свободе.

 Тогда, на сцене, наваждение пропало, но сразу же после конкурса проницательная и ревнивая Наташа заметила, что Знахарь стал подолгу задерживать на Алене взгляд, что на его лице временами стала появляться необычная мягкая задумчивость, которая прежде не была ему свойственна…

 Жизнь изменила Наташу таким образом, что после всего, что ей довелось пережить и узнать, она могла бы просто убить соперницу, не моргнув глазом, но в случае с Аленой такие мысли даже не приходили ей в голову.

 И вот теперь, сидя рядом со Знахарем за великолепно сервированным столом и потягивая понравившееся ей вино, которое оказалось совсем не английским, а вовсе даже французским, она с грустной улыбкой поглядывала то на Знахаря, то на Алену.

 Алена держала в руке длинный стакан с брусничным соком и почти все время смотрела на Алешу. Но иногда ее взгляд отрывался от брата и обращался к твердому лицу Знахаря, которое совсем не портила черная пиратская повязка. И тогда в глазах Алены мелькало что-то другое, совсем не похожее на платоническую любовь к родному брату.

 Возможно, мужчина и не смог бы разобраться в этих тончайших оттенках полутеней, которые переливались в глубине ее улыбающихся коричневых глаз, но для женского сердца Наташи все, происходившее с Аленой, было открытой книгой.

 Наташа видела, что Знахарь интересует Алену как мужчина.

 Первая боль от неожиданного удара зазубренного лезвия ревности давно прошла. Это было за кулисами «Альберт Холла», когда Наташа невольно подсмотрела, как Знахарь, бережно поддерживая Алену под локоток, уводил ее со сцены. На лице одноглазого убийцы была нежность и мягкость, которых Знахарь для Наташи не находил никогда. Удар был жесток, и в ней проснулась древняя волосатая самка, готовая вцепиться когтями в лицо соперницы и рвать его до тех пор, пока та не уползет с жалобными причитаниями. Но времена, когда от чувства до действия проходило всего лишь несколько ударов сердца, давно миновали, и сдержанность, привитая веками воспитания, взяла верх.

 Наташа вздохнула, привычно подавляя неуместные и неподобающие цивилизованной женщине желания, и пошла к директору зала завершать деловые отношения.

 - Ты читала, что написали в сегодняшней газете о конкурсе? - Знахарь вопросительно посмотрел на Наташу.

 - Что в газетах пишут - это ерунда, - пренебрежительно махнула рукой Наташа, - зато наши арабские богатенькие буратины как с цепи сорвались. Сегодня от них звонили уже раз двадцать. Все хотят купить Алену. Я говорю им, что до завтрашнего дня вообще никаких деловых разговоров не может быть, и вешаю трубку. А они звонят снова и снова. Видать, понравилась им наша юная таджичка.

 Все засмеялись, а Алена подняла тонкую бровь и сказала:

 - Вовсе я и не таджичка! Ну, подвели мне глаза, сделали тени на скулах, так что, я сразу в мусульманку превратилась, что ли?

 - Ничего-то ты не понимаешь, - снисходительно заметила Наташа, - тут ведь как - достаточно подвести глаза и сказать, что ты - таджичка.