— Оставь, пожалуйста, это ребячество, Грета, ты знаешь, я и в детстве терпеть не мог, когда меня трогали!

Маргарита с улыбкой кивнула головой и направилась к средней двери, но на пороге остановилась и обернулась.

— Что это? — услышала она вопрос Рейнгольда и увидела, что он стал разбрасывать лежавшие на столе осколки вазы.

— Видишь ли, Рейнгольд, случилось маленькое несчастье во время уборки, — пожимая плечами, с улыбкой проговорила тетя София.

— Маленькое несчастье? — с негодованием проговорил молодой человек, — да ведь эта ваза стоила десять дукатов чистоганом; я могу доказать это тебе по инвентарной книге, десять дукатов! Прямо возмутительно, как часто швыряются деньгами; милейший дедушка тоже был из таких. Антиквары хорошо знают это и часто наведываются к нам, только папа всякий раз сердится, а меня целый день душит злоба по поводу такой расточительности. Но со временем все изменится; тогда все, что только не составляет предмета первой необходимости в доме, будет превращено в звонкую монету.

— Ну, успокойся, мне все это хорошо известно, — равнодушно прервала его тетя София, — но эти десять дукатов уже тогда были выброшены в окно; даже самых умных иногда надувают всякими подделками, — она указала на черепки.

— Как подделка? Кто это сказал?

— Маргарита говорит, — произнес ландрат, медленно подходя к столу.

— Грета? Эта вот? — громко расхохотавшись, показал Рейнгольд пальцем на молодую девушку.

— Да, твоя сестра, — подтвердил Герберт, бросая укоризненный взгляд дерзко улыбающемуся племяннику. — Я прошу тебя изменить тон по отношению к своей тетке и сестре. Тебе пора бы знать, что существуют известные правила приличия.

Рейнгольд вытаращил глаза на говорившего: такое серьезное порицание из этих уст было для него ново. Он закусил губу, не решаясь возразить ни слова, и, отвернувшись, сунул руку в боковой карман, после чего достал из него письмо и бросил его на стол, так что большая печать оказалась наверху.

— Вот, Грета, тебе письмо, оно только что получено в конторе, — ворчливо проговорил он, — только ради этого герба, который почти так же велик, как и наш герцогский, я взобрался на лестницу; в общем мне решительно безразлично, кто тебе пишет.

Молодая девушка вспыхнула; задор, наполнявший пред тем все ее существо, теперь совершенно улетучился; она беспомощно стояла, как перепуганный ребенок, устремив боязливый, робкий взгляд на письмо.

— Это герб рода Биллинген-Вакевиц, Рейнгольд, — торжественно произнесла советница, — я могла бы показать тебе немало тщательно сберегаемых записочек с этим прекрасным гербом; одна из фон Биллинген была раньше обер-гофмейстериной при нашем дворе; она была расположена ко мне и переписывалась со мной. Боже мой, если бы я только могла думать… — Она оборвала свою речь и, взяв внучку за талию, привлекла ее к себе; — моя милая, милая Гретхен, ты — маленькая плутовка! — с глубокой нежностью воскликнула она. — Так вот какой магнит удерживал тебя в Берлине! А я была так непозволительно недальновидна, что упрекала тебя, в то время как ты была призвана к тому, чтобы принести невыразимое счастье нашему дому! Ты не сердишься на меня?

Внучка выскользнула из объятий бабушки и отошла в сторону; самообладание снова вернулось к ней.

— Я не имею никакого основания сердиться, да и такое чувство не подобает внучке, — довольно сухо произнесла она, искоса поглядывая на Рейнгольда. — Мы не должны позволять себе такой экстравагантности, пока на мне надето платье прекрасной Доры; Рейнгольд будет сердиться.