— Ах, если бы он знал то, что знаю я, — возразила старая дама, лукаво прищурив глаза, — тогда он сказал бы вместе со мною, что это платье тебе замечательно идет! Да и, как я теперь вижу тебя пред собою с такой благородной осанкой и с этим прозрачным, пикантным личиком, ты смело можешь вступить в ряды благородных женских образов, которые смотрят со стен некоего зала.

— Даже с этой «копной волос» и «мальчишескими манерами»?

Старушка слегка покраснела и подняла обе руки.

— Дитя мое… Но нет, — прервала она себя, — сегодня я буду молчать, завтра или, может быть, через несколько дней ты много о чем расскажешь мне, и от этого я буду счастлива всю жизнь, я знаю это, а до тех пор я буду молчать.

Маргарита ничего не ответила; она дрожащими пальцами схватила письмо, сунула его в широкий карман платья и вышла, чтобы повесить его на старое место. В эту минуту советница вспомнила, что она спустилась, собственно говоря, лишь за тем, чтобы спросить у тети Софии рецепт торта.

Ландрат, взяв шляпу и палку, вышел в сени. Он стоял у ближайшего буфета и, по-видимому, с большим интересом рассматривал кубки, когда Маргарита прошла мимо него, направляясь в коридор.

— Тебе придется когда-нибудь просить у меня прощения за многое, Маргарита, — вполголоса, но с ударением, через плечо проговорил Герберт.

— Мне, дядя? — она замедлила шаги и с улыбкой подошла ближе. — Боже мой, я готова сделать это сейчас же, если ты того пожелаешь! Дочери и племянницы должны делать это, их гордость от этого нисколько не страдает.

Ландрат совсем обернулся к ней и вместе с тем бросил такой строгий взгляд на приближавшегося Рейнгольда, что тот поспешно повернул назад и с обеими старушками вышел из сеней.

— Кажется, ты считаешь годы, в течение которых мы не видались, для моей особы вдвойне? — мрачно спросил Герберт, — я, вероятно, кажусь тебе очень старым и почтенным, Маргарита?

Она слегка наклонила голову набок, и ее задорные глаза окинули его лицо внимательным взглядом.

— Нет, дело еще не так плохо; я не вижу ни одного седого волоска в твоей прекрасной бороде.

— Уже достаточно плохо одно то, что ты отыскиваешь их. — Герберт посмотрел в ближайшее окно. — Мне было немножко странно, что ты при приезде так почтительно приветствовала меня; насколько я помню, только Рейнгольд называл меня дядей, а ты — никогда.

— Да, это — правда; твое лицо не внушало мне почтения, потому что было «кровь с молоком», как всегда говорила Варвара.

— Ах, вот как! А теперь цвет моего лица достаточно старческий.

— Это больше не имеет значения, все дело в бороде; такая аристократическая борода импонирует, дядя!

Он насмешливо поклонился.

— А потом, когда я, третьего дня вечером, видела тебя сидящим возле той красивой дамы и когда ты вышел в сени и в тебе с головы до ног был виден первый чиновник в городе, и все твое существо сияло отблеском княжеского благоволения, — чувство почтения вдруг овладело мною и подавило меня, так что мне было чрезвычайно стыдно.

— Значит, я должен быть в восторге, что титул дядюшки так свободно слетает с твоих уст!

— Ну, знаешь ли, этого нельзя требовать так, без всяких условий. Я вполне понимаю, что не особенно приятно, когда старая дева, как я, называет тебя дядюшкой, но только ничего не могу сделать. Мы, бедные дети, и так обездолены; у нашей матери был только один брат, и тебе уж придется примириться с тем, что ты всю жизнь будешь для нас дядей Гербертом.