|
— Знаешь, в последнее время я часто вспоминаю одну маленькую девочку, своей прямолинейной откровенностью и правдивостью приводившую бабушку чуть ли не в отчаянье. Жизнь в свете превратила эту прямолинейность в очаровательные маленькие колкости, и я думал, что само зерно также изменилось; но вот оно и проявилось совершенно чистым и нетронутым! Я очень рад этому и невольно вспоминаю то время, когда гимназист был публично во дворе заклеймен титулом мошенника за то, что присвоил себе цветок.
Уже при первых словах Герберта Маргарита подошла к печке и стала подбрасывать одно полено за другим в ярко разгоревшееся пламя, озарявшее ее мрачно нахмуренный лоб и взволнованное лицо. Она невыразимо сердилась сама на себя. То, что она сказала, было чистейшей правдой, но во всяком случае большой бестактностью. Она осталась у печки и заставила себя улыбнуться. — Ты, вероятно, поверишь, если скажу, что я теперь далеко не так щепетильна, как раньше. «Жизнь в свете» закаляет душу. В нашем современном обществе так много присваивают чужого: берут из мыслей, доброго имени, честных стремлений, взглядов своего ближнего. Эту борьбу за существование или, вернее, это воровство из эгоизма и зависти лучше всего наблюдать в доме человека с известным именем. Я многое намотала себе на ус и заплатила за эту мудрость большею частью своих наивных детских воззрений. Ты мог бы теперь спрятать в карман все розы прекрасной Бланки. — Им теперь не грозило бы посягательство с моей стороны. — Ну, тогда хоть целую клумбу из Принценгофа, — снова взволновавшись, добавила Маргарита. — О, это было бы слишком много для моего бумажника! Как ты думаешь? — Герберт тихо рассмеялся и еще удобнее устроился на диване. — Да мне и не пришлось бы забираться туда, как вору. Дамы из Принценгофа честно делятся с моей матерью и мной цветами и фруктами, растущими там; когда ты будешь у них, то тебе тоже будет разрешено взять с собою букет из оранжереи. — Благодарю, я не люблю оранжерейных цветов, — холодно ответила Маргарита. Вернулась тетя София и вытаращила глаза, когда высокая фигура Герберта поднялась с дивана. — Никак гость за нашим столом? — радостно воскликнула она, в то время как Маргарита снимала с нее пальто и шляпу. — Да, тетя София, только с ним очень плохо обращаются, — сказал Герберт: — хозяйка забралась на печку и предоставила мне пить чай одному. — Наверное, был экзамен, как в прежние времена? — весело подмигнула тетя София. — Этого Гретель не выносит; если же вы еще забрались в Мекленбург… — Вовсе нет, — с видимым недоумением серьезно ответил Герберт и вопросительно добавил: — я думал, что это уже давно кончено! — Сохрани Бог! Далеко нет, как ежедневно узнает Грета, — возразила тетя София, наморщив лоб при воспоминании о приставаниях советницы. Ландрат испытующе посмотрел на племянницу, желая заглянуть ей в глаза, но она отвернулась, тщательно избегая темы, которую так неосторожно затронула тетя София. Но пусть он только посмеет стать на сторону бабушки и настаивать, чтобы она изменила свое решение! Пусть только посмеет! Маргарита молча подошла к столу, чтобы налить чая тете Софии, однако Герберт не вернулся больше на свое место. Он передал тете привезенный чай и обменялся с нею несколькими приветливыми словами, а затем взял шубу и протянул руку Маргарите. Она положила на нее кончики своих пальцев. — Даже не «спокойной ночи»? — спросил он. — Ты так сильно сердишься за то, что я пожаловался на тебя тете Софии? — Ты был вполне прав, дядя; я была невежлива. Я не сержусь, я только вооружилась… — Для борьбы с ветряными мельницами, Маргарита? — спросил Герберт и, с улыбкой взглянув в ее сверкнувшие гневом глаза, вышел… — Удивительно, как изменился этот человек! — улыбнувшись, сказала тетя София и посмотрела на бледное лицо молодой девушки, которая, повернувшись к окну, затуманившимся взором смотрела на падавшие хлопья снега. |
