— Это я объясню тебе, тетя, — холодно прервала ее молодая девушка. — Бывают минуты, когда хочется обнять весь мир, и в таком-то настроении и приехал сегодня Герберт; он привез, как сам выразился, «очень радостные известия» из столицы, и, вероятно, следует ожидать, что в скором времени будет объявлено о его помолвке.

— Возможно, — сказала тетя София, допивая свой чай.

XX

На другое утро Маргарита стояла у отворенного окна «надворной комнаты»; она смела толстый слой снега с наружного подоконника и насыпала на него крошек хлеба и зерен для голодных птичек. Над обширным четырехугольником двора простиралось ясное небо, на котором не осталось и следа вчерашних туч. Было очень холодно; ни один голубь не решался выглянуть из голубятни, а птички, для которых был приготовлен корм, предпочитали голодать в своих укромных уголках; утренняя тишина не нарушалась ничем.

Маргарита только что собиралась закрыть окно, как ворота конюшни отворились и из них выехал ландрат на своем красавце Гнедом.

— Ты едешь в Дамбах к дедушке? — затаив дыхание, спросила она.

— Прежде всего в Принценгоф, — ответил он, натягивая элегантную новую перчатку. — Может быть, мне лучше, чем тебе, удастся прочитать выражение лица фрейлейн фон Таубенек. Что ты скажешь на это, Маргарита?

— Я думаю, что ты уже все знаешь и тебе незачем спрашивать оракула, — резко проговорила она. — Но будет ли эта особа в такую рань разговаривать с тобой, это другой вопрос; у нее очень холеная внешность для того, чтобы предположить, что она так рано встает.

— Ты опять очень ошибаешься. Я держу пари, что она в эту минуту уже находится в конюшне у своей Леди Мильфорд и наблюдает за порядком. Верховая езда — ее страсть. Ты еще никогда не видела ее на лошади?

Маргарита отрицательно покачала головой.

— Ну-с, она ездит великолепно, и ею все любуются. Она действительно напоминает валькирию, когда сидит на своей прекрасной лошади. Впрочем, эта Леди Мильфорд — не чистокровной английской породы, а попросту мекленбургской. Ты, может быть, знаешь эту породу?

— Конечно, дядя, у господина фон Биллингена была пара прекрасных мекленбургских упряжных лошадей.

Этим именем Маргарита сама бросила ему перчатку, пусть он теперь выступит на том же поле, как и бабушка. Маргарита предпочитала это постоянному восхвалению ненавистной Элоизы. Она же ведь была вооружена и теперь почувствовала, что в ней разгорается настоящая жажда битвы.

Герберт наклонился и потрепал по шее Гнедого, выказывавшего знаки нетерпения.

— К этим лошадям присоединялся, вероятно, и элегантный экипаж? — спокойно спросил он.

— Конечно, очень элегантный, обращавший на себя внимание даже в Берлине. На его серых атласных подушках очень хорошо сидеть. Господин фон Биллинген часто катал тетю и меня в этом экипаже…

— Важный и представительный кучер.

— О, да, очень представительный! Высокий и широкоплечий, белый и румяный, как яблочко. Настоящий северо-германский тип; совсем как барышня в Принценгофе.

Герберт бросил быстрый взгляд на ее надутые губы и пылавшие щечки и улыбнулся.

— Закрой-ка лучше окно, Маргарита, ты простудишься, — сказал он, — о таких вещах удобнее разговаривать за уютным чайным столом.

Он поклонился и уехал.