|
Они выключали почти весь свет, оставляя меня среди теней от единственной лампочки, схваченной металлической обрешеткой и прицепленной к малярным лесам. Я и ее гасила. Снаружи, от железного фонаря на стене палаццо через Виколо Синьорелли, на мостовую лился янтарный свет, и его желтая дымка проникала в бальный зал. Я распахивала дверь на террасу, впуская в дом ночь, ветер и отвагу. Зажигала свечу и входила с ней в маленькую комнату со сводчатым потолком, расположенную за гостиной. Здесь я собиралась устроить свой кабинет. Я медленно нешироко открывала ставни единственного окна и отпирала шпингалет самого окна, в надежде, что он и сегодня будет здесь. Он жил в квартире напротив, через переулок. Его окна выходили прямо на мои. Скрипач играл каждый вечер; я поймала себя на том, что жду его музыки. А может быть, и его. Он стоял перед открытым окном без занавесок, за которым виднелась почти голая комната со старым бра под линялым зеленым абажуром, и играл Брамса, Баха, Паганини. Играл отлично, иногда превосходно. Густые мягкие волосы падали на прикрытые глаза, черная бородка окружала широкое бледное лицо. Я, в темноте моей комнатушки, была его невидимой слушательницей. Он, его музыка, его искусство становились для меня вечерним лекарством, бальзамом, тем более утешительным, что о нем знала только я. «Почти все мы что-то скрываем. Любовника, счет в банке, мысль, неотступную или мимолетную; единственный вечер за белым плетеным столиком под медленным танцем инжира, налитого, как груди кормилицы. Еще одну черную юбку». Брамса в восемь часов в переулке. Только для меня.
Как мне хотелось, чтобы в его репертуаре прозвучал вальс. Я уходила со своей свечой обратно в салон, устраивалась среди мусора, как одинокая Поллианна, и подушкой мне служил пропахший краской брезент. Я закрывала глаза, чтобы лучше увидеть комнату, какой она станет. Полы из розового мрамора и стены голубого шелка. И еще — чтобы лучше познакомиться с добрыми призраками Убальдини. Ведь невозможно поселиться в жилище, которому пять сотен лет, поддаться его притяжению, его соблазнам и не испытать смирения. Не потому ли я чувствовала себя здесь такой маленькой? Еще одним призрачным видением, заглянувшим перед сном. Старый дом — как церковный двор. Я слушала Брамса и гадала: каким был этот дом? Какой была она? Масса черных волос, собранных над белой колонной шеи, словно фрагмент статуи Венеры прикрепили на жесткие плечи подростка над бархатным платьем цвета «тигровый глаз». А он? Каким был он? Оторвавшись от сверстников, он приближался к ней. На плотных красных рейтузах при каждом шаге позвякивал меч. Они танцевали в этом зале. Замышляя мелкие проказы, ожидая радости, они полюбили друг друга. Волшебство длилось, пока не кончался вальс. Я думала об Орфео. «Предпочитаю один вальс с красавицей, чем целую жизнь с кем-то попроще». Заключалась ли любовь в вальсе? Или в поцелуе? В поцелуе Миранды. «Когда он впервые меня поцеловал, и я ответила на поцелуй — в нем было все. То желание, то чувство, что теперь можно тихонько умереть, улыбаясь, свернувшись в другом. Я уверена, что о любви можно все сказать одним поцелуем». Вальс. Поцелуй. Жизнь. Зачем мы просим большего? Зачем требуем большего? Как мне хотелось, чтобы он сыграл вальс. Колокол звонил половину девятого, и я вскакивала на ноги. Мой супруг никогда не опаздывал. Он уже поднимался по лестнице мне навстречу, чтобы отвести меня поужинать к Франко или отвезти на машине к Миранде. Перед ним летел запах его одеколона. Венецианец, собравшийся на свидание. — Ciao, bello, — приветствовала я его. Как крепко он целует! — Ты плакала? — Не долго. Больше вальсировала. Я не рассказывала ему о Брамсе в переулке. Это только мое. И она, в платье «тигровый глаз», и он, со звенящем мечом на цепочке. И добрые призраки, и чувство, как я мала. Об этом я не говорила. |
