Но… пока подарим ему несколько мгновений покоя.

Круглый человек выезжает в Даруджистан.

Существуют искушения, и некоторые оказываются неодолимыми. Если будет нужно, толстячок может стать на их пути неодолимым барьером.

Спросите у человека с молотом.

Пока одинокий воитель шагал — за ним Тоблакай и ведьма, а по бокам три, потом четыре Гончих Тени — вол волок телегу к стенам какого-то имения. Двое ведших его людей разделились: один вернулся к телеге, положил дрожащую руку на грудь лежащего — страшась, что найдет ее холодной и недвижной — и через мгновение испустил всхлип, звук облегчения. Второй мужчина поспешил к заднему входу и дернул за плетеный шнурок.

Тут он втянул голову, услышав сверху хлопанье больших крыльев, поглядел в небо, но ничего не различил в непроницаемо-плотных слоях дыма. Он ждал и дергался, бормоча под нос ругательства.

Дверь заскрипела.

— Мастер Барук! Рад, что это вы, а не клятый слуга — мимо их не пролезешь никак! Слушайте, у нас раненый — его нужно исцелить. Мы заплатим…

— Сержант…

— Теперь просто Дергунчик.

— Дергунчик, извини, что должен отказать…

Услышав такое, Баратол торопливо обежал телегу; руки сжались в кулаки, он потянулся к здоровенной секире, что висела за спиной. Движения были инстинктивными — он даже не замечал, что делает. Кузнец заговорил тоном, в котором сквозили ярость и отчаяние: — У него череп пробит! Он умрет без лечения… я этого не потерплю!

Барук воздел обе руки: — Я должен уходить — не могу задерживаться. Некие дела требуют немедленного внимания…

— Ему нужно…

— Прости, Баратол.

Алхимик скрылся за дверью. Лязгнул засов. Дергунчик бешено потянул и подергал себя за усы, потом протянул руку, успокаивая Баратола — тот готов был вышибить дверь ногой. — Стой, стой — у меня идея. Рискованная, но ничего больше не придумать. Идем, тут недалеко.

Баратол был слишком озабочен, чтобы спрашивать. Он готов был ухватиться за любую надежду, пусть отчаянную. С пепельным лицом кузнец вернулся к волу. Дергунчик пошел впереди, вол и телега с телом Чаура — следом.

В разбитом рассудке простака оставалось мало искр. Черный прилив затопил почти всё. Вспышки, знавшие себя как Чаура, потеряли из вида друг дружку и потерянно блуждали. Но ведь некоторые — самые важные искры — были привычны к такому существованию. Иногда слепота может пробудить иные, скрытые возможности.

Одна, блуждая без привязи, оказавшись на непривычной свободе, устремилась по темной тропе, которую никогда ранее не исследовала, и прожженный ею след вибрировал. На него наткнулась другая искра.

И что-то зашевелилось в сердцевине быстро гибнущего мира души.

Разумение.

Понимание.

Неуклюжее сплетение мыслей, связей, смыслов, значений.

Они мерцали по собственной воле, а чернота накатывала со всех сторон.

Срезая путь по улочке неподалеку от имения Барука, шедший в десяти шагах впереди телеги Дергунчик вдруг споткнулся. С руганью пригляделся к маленькому объекту на мостовой, наклонился и подобрал. Бесформенная штука исчезла под полой плаща.

Он выругался снова, что-то вроде «воняет, но какое дело мертвому носу?»

Они прибыли к имению, которое Баратол узнал. Дом Коля. Дергунчик вернулся и повел вдруг взволновавшегося вола к диким зарослям у стены сада. Сумрак под ветвями пронизывали мотыльки, и шорох их крыльев звучал невнятным обещанием. Туман полз между кривых стволов. В воздухе пахло рыхлой землей.

Слезы текли по щекам Баратола, намочив бороду. — Говорил ему, оставайся на корабле, — произнес он натянутым, высоким голосом. — Обычно он слушается.