Стада сбивались в гурты, косяки коней — в табуны. Рев и ржание тревожили кочевников. Степь-кормилица была в опасности. В церкви, в мечети и в синагоге молились, просили Бога смилостивиться. И Господь услышал страдания человека. На шестые сутки пыльная буря унялась, прошел обильный дождь.

Буря обошла стороной днепровское гирло, и Ногай, выходя из шатра, подолгу беспокойно смотрел на темную грязную тучу, нависшую над Волгой и Сараем. Хану ведомо, какую беду причиняет пыльная буря, и потому, когда на исходе недели увидел проглянувшее солнце и чистое небо, обрадовался — беда миновала.

Пыльная буря застала сараевского священника Исмаила на подъезде к Сараю. Исмаил возвращался из Владимира, где митрополит Максим рукоположил его в епископы после смерти сараевского епископа Феогноста.

Исмаил — татарин, но в отроческие годы принял крещение и постригся в монахи. Два десятка лет он отправлял службу в приходе сараевской церкви, и епископ Феогност считал его достойным преемником. Видимо, об этом стало известно и митрополиту Максиму, который после кончины Феогноста призвал Исмаила во Владимир на рукоположение.

Облеченный высоким саном, ехал епископ Исмаил, с тревогой взирая на стену пыли, нависшую над городом и степью. Хвост пыльной бури тянулся к горбам Кавказа и Причерноморью.

Монах, правивший лошадью, шептал слова молитвы, а Исмаил молчал. Возок катился медленно, конь шагал нехотя, будто понимая, что ожидает его впереди. Иногда мысли Исмаила перескакивали от горестных размышлений к заботам, какие отныне возложены на него, епископа, жить и нести службу в городе, где почти все православные — невольники, выслушивать и вселять надежду страждущим, врачевать их души и словом лечить их сердца. И все это отныне доверено ему.

Когда епископ Исмаил въехал в город и увидел, как проясняется небо и оседает пыльная буря, он воспринял это как доброе предзнаменование и широко перекрестился.

Начиная от Берке-хана ислам господствовал в Золотой Орде. Однако рядом с главной мечетью стоит и православный храм. Церковь построили стараниями русских князей. Деревянная, одношатровая, она поставлена такими российскими плотницких дел умельцами, какие строили и дворец хана Батыя. С утра открывались двери церкви, впуская всех страждущих.

Чаще всего здесь служил молебен епископ Исмаил. С давних пор, еще при Феогносте, повелось — тянулись к Исмаилу обездоленные, и он, сухой, высокий, тихим, чуть приглушенным голосом успокаивал, вселял в человека надежду.

Жил Исмаил рядом с церковью, в бревенчатом домике, врытом дранкой, с навесом над дверью. Вокруг домика разрослись кусты сирени и жасмина, и оттого всю весну и в первую половину лета душисто пахло.

Рядом с церковью еще Феогност лет десять тому назад посадил несколько березок. Они выросли, и по весне, когда лопались их клейкие почки, березки одевались в зеленый сарафан.

Феогност любил березки, часто простаивал под ними. Видно, напоминали они ему далекую родину — Москву.

Исмаил пробуждался на рассвете, едва небо серело и гасли звезды. Начинали петь первые птички, и дьякон открывал двери храма. Епископ здоровался с ним, и вдвоем они проходили в алтарь, где дьякон помогал Исмаилу облачиться.

К тому времени уже появлялись прихожане, и начиналась ранняя заутреня. Исмаил знал судьбу каждого посещавшего приход. Она была трудной и горькой, а он, владыка, отпуская им грехи, не мог себе ответить, в чем они. А потому не раз спрашивая у Бога, вправе ли он быть им, этим страдальцам, судьей.

За многие годы, прожитые в Орде, Исмаил исповедовал и праведных и грешных. Ему доверяли судьбы беглые к воры, грабители и душегубы. «Господи, — говорил Исмаил, — прости им, грешным, ибо не ведают, что творят».

Вернувшись из Владимира и проезжая российскими селами и деревнями, взирая на их разорение, Исмаил с горечью думал о княжеских раздорах.