— Господи, — говорил Исмаил, — брат восстал на брата. Гордыня обуяла князя Андрея, к добру ли?

Явился Андрей Александрович, тогда еще городецкий князь, в церковь, а он, Исмаил, ему и скажи:

— Князь, не умышляй зла противу великого князя Дмитрия, стойте заодно…

Но городецкий князь сердито оборвал:

— Не лезь, поп, не в свое дело!

И хоть в церкви был полумрак, Исмаил не увидел, догадался — князь Андрей во гневе. Не сказав ничего, городецкий князь положил на блюдо несколько монет и покинул храм…

С заутрени Исмаил возвратился в свой домик, где его ждала еда: каша гречневая и кружка козьего молока. Старая монашка, многие годы прислуживавшая еще епископу Феогносту, подала на стол и тут же удалилась. Монашка была молчаливой, и Исмаил не мог даже вспомнить, какой у нее голос. Но он был благодарен ей, что после смерти Феогноста не ушла в монастырь, а осталась следить за хозяйством в доме.

После утренней трапезы владыка отправился в узкие, кривые улочки города, где жил русский мастеровой люд, стучали молотки, звенел металл и пахло окалиной…

Сарай — город многоязыкий, шумный, здесь, казалось, собрался люд со всей земли. На огромные, богатые базары съезжались купцы отовсюду. Город, где селились кварталами. Те, какие начинались от церкви, — православные, христиане; от мечетей — мусульманские; от синагоги — иудейские.

Исмаил обходил русские кварталы, заходил к тем, кто по каким-то причинам не мог бывать в церкви, поддерживал их словом, а иногда и деньгами.

Бедный приход в сараевской церкви, разве когда помогут наезжающие русские князья. На их подаяния и живет храм в Орде…

Покидая Ростов, великий князь узрел юную холопку. И хоть была еще отроковицей, но обещала превратиться через год-другой в стройную, пригожую девицу.

Спросил:

— Чья девка-то?

Тиун ответил поспешно:

— Князь Константин из Углича привез, да так и прижилась.

— Девку на себя беру, — бросил князь Андрей и велел собрать ее. — Зовут-то как?

— Дарьей, — снова ответил тиун. — Только уж ты, князь, не обидь ее, смирна она.

— Твое ли дело, старик…

Повыла Дарья да и села в телегу. А чтоб не сбежала, приставили к ней для догляда молодого гридня Любомира.

Везут Дарью, а рядом гридин на коне и на нее поглядывает. Гридин собой пригож, рослый, широкоплечий, все норовит в глаза Дарье заглянуть. И невдомек ей, что гридин уже утонул в ее голубых очах.

Млеет Любомир, и сердце счастливо постукивает. Догадался — не любовь ли к нему явилась? И одно ему невдомек, к чему великий князь забрал отроковицу во Владимир.

Лето на осень повернуло. Первые заморозки тронули траву. Она прижухла, и лист на деревьях прихватило. Ярче заалела рябина, ждала зимнего снегиря. Заметно укоротился день.

Сразу же за городом, где лес почти подступил к крепостной стене, гридин Любомир поставил силки. Хитро приспособил на лису. И изловил-таки, крупную, огненную. Обрадовался. Не для себя изловил, для Дарьи. Снял шкуру, вычинил и принес в холопскую, где Дарья жила.

— Будет те шапка в зиму, — сказал, смущаясь.

Покраснела Дарья, однако от подарка не отказалась. Никогда еще и никто не баловал ее. А гридин ей приглянулся еще с того дня, как везли ее во Владимир из Ростова.

На княжьем дворе Дарью приставили к княгине Анастасии. Строга княгиня, но Дарью не обижала. А вот великого князя Дарья побаивалась — всегда хмур и взгляд колючий. Заметил он, как гридин Любомир на Дарью заглядывается, одернул сурово:

— Холопка эта не для тя, гридин.