— Сейчас, Ванри, — проворчал Шини, отодвигая комод к стене. — Чего тебе надо-то?

Ванри, так же, как и Шини с Аквистом, был гермо — поэтому, разумеется, дверь его пропустила. Правила университетского общежития не дозволяли заходить в комнаты не по гендеру. Даже преподавателям. Даже если в комнате происходило что-то не то. Хоть убейся, но в комнату, принадлежащую студентам-мужчинам, например, гермо или девушки войти бы не смогли. А в комнату к девушкам-студенткам не смогли бы зайти ни гермо, ни мужчины. А в комнату к гермо не могли зайти ни мужчины, ни девушки.

Три пола — это хорошо. Но, как сказал однажды Фадан, чем больше полов, тем больше запретов. Двуполые люди, например, в его глазах были верхом распущенности.

Ванри выглядел сейчас примерно так же, как будут выглядеть греваны завтра, после отходной. Вид он имел помятый, вчерашний парадный костюм, взятый на прокат — светлая рубашка с поясом, зауженные брюки, и длинный бирюзово-золотистый кардиган — словно кто-то жевал, причем весьма долго. На лице у Ванри застыло выражение, которое Шини сейчас охарактеризовал как «сначала я описался, а потом уронил себе на ногу что-то тяжелое».

— Чего тебе надо, Ванри? — безнадежно поинтересовался Шини.

— Фадан сказал, что если вы не ответите, он меня убьет, — пробормотал Ванри.

— Тебя? — опешил Шини.

— Ну да, меня, потому что на всем факультете только я забыл выключить связь, — объяснил Ванри. — Вы в какую ночь ушли?

— В шестую, — Шини потер виски. — А ты?

— А я вообще не уходил, — Ванри зевнул. — Шини, я тебя прошу, включи связь, он очень ругается. Ну очень. Ну, пожалуйста.

Ванри был старостой их потока и редкостным занудой. Впрочем, сейчас это уже имело значения, потому что никакого потока, слава триединому, больше не было.

— Ох… Ладно.

Ванри кивнул с явным облегчением, и поплелся обратно в коридор — то ли еще кого-то будить, то ли досыпать.

— Аквист, вставай! — приказал Шини, стаскивая с друга одеяло, и ловко уворачиваясь от пинка. — Вставай, говорю! Нас Фадан ждёт.

— Да ну, — отозвался голос из-под остатков одеяла, которое Шини, разумеется, порвал. — Еще подождет, не развалится. Он нам больше не начальник.

— Он нам больше, чем начальник, — парировал Шини. — Вставай! Второй день уже, слышишь, как греваны орут?!

Аквист, наконец, выпутался из одеяла, и сел на постели. Его черные волосы торчали во все стороны, а на лице появилось очень нехорошее выражение — мол, Шини, друг, подойди-ка поближе, я очень хочу познакомить твой загривок с моей специальной подушкой, которую раздобыла где-то мама, и которая тяжелее обычной разика в четыре…

— Я хочу нормально жить, — с ожесточением сказал Аквист. — Я хочу спать в своей постели в комнате один!! Я хочу просыпаться не тогда, когда под окнами орут одни, а в комнате — другие!!! Я хочу, чтобы от меня отстали, наконец!!!!

— Так, понял, — Шини отступил еще на шаг, для надежности. — Ты давай, убирай кровать, а я пока пойду, помою лицо, и всё такое…

— Ага, всё такое тоже помой, — зло предложил Аквист. — Иначе сейчас будет отповедь, ведь Фадан не любит, когда от кого-то чем-то пахнет. Особенно когда «что-то» — это последствия вчерашних посиделок.

Фадан являл собой пример того, что феерический лентяй может в этой жизни чего-то добиться. И вполне хорошо существовать.

При одном условии — у лентяя должны быть мозги и отсутствовать всяческие амбиции.

Жил Фадан, как и большинство не семейных мужчин, работавших в университете, на территории рядом с парком, застроенной однотипными маленькими домиками-коробками Его домик был у самого парка, но для Фадана это значения не имело, потому что в парк он ходить не собирался.