- Ты сыт?

    Конан молча кивнул. Странно, но после утомительного и долгого пути ему хватило двух лепешек с медом; может быть, врачующие руки Рины изгнали не только усталость и боль от ран, но и ощущение голода?

    - Ты хочешь винограда? Или яблок? Я могу принести...

    - Не стоит, Рина. Мне ничего не нужно.

    - Это не так. Я чувствую... чувствую... - ее раскрытая ладошка потянулась к груди Конана. - Тебе плохо, я знаю... Почему?

    - Митра разгневался на меня, женщина, - с трудом вымолвил киммериец. Гнев поднимался в его сердце; ему хотелось побыть одному, а эта девчонка лезла с пустыми разговорами! Однако он не мог обидеть ее: Рина ни в чем не провинилась перед ним, и воспоминания об исцеляющих ласковых прикосновениях ее рук были еще так свежи в памяти...

    - Ты - из Учеников? - спросила она.

    - Теперь нет. Я нарушил клятву, и Сила покинула меня. Да и не только Сила...

    Рина всплеснула руками.

    - Нарушил обеты? Разве так бывает? - Рот ее недоуменно округлился, пушистые брови взлетели вверх.

    - Бывает. Что тут удивительного? Люди клянутся и нарушают свои клятвы, потом приносят жертвы, молят богов о прощении... - Конан невесело усмехнулся. - Так было всегда, и я лишь один из многих, кто не сдержал слова. Разве тебе самой не приходилось лгать?

    Теперь брови девушки сдвинулись, и на чистом высоком лбу пролегла морщинка.

    - Это другое, - задумчиво произнесла она. - Другое, Конан из Киммерии - так, кажется, тебя зовут? Разумеется, я лгала - лгала в малом, лгала и людям, и богам, а потом молила их о прощении. Но нарушить великий обет, принесенный Митре - совсем другое дело... К чему тогда его давать?

    Конан пожал плечами.

    - Но я сделал это. Сделал! И жалею теперь лишь о том, что вообще домогался даров Митры... В злой день я возмечтал о них!

    Ему казалось, что после этих резких слов Рина с презрением отшатнется, но девушка стояла неподвижно, и взгляд ее был спокоен. Может быть, она даже жалела его, однако не собиралась выказывать жалости; голос ее прозвучал ровно, с дружеским участием, но без оскорбительного сострадания.

    - Митра милостив, Конан из Киммерии. Я вижу, он простил тебя?

    - Почему ты так думаешь?

    - Но ведь ты жив!

    - Лучше бы он сразу послал меня на Серые Равнины, в самую пасть Нергала! Но он придумал кару хуже смерти! Намного хуже! Клянусь Кромом! Он лишил меня памяти и разума, сделал так, что я превратился в бессловесного скота! Он...

    Журчащий смех Рины прервал киммерийца.

    - Разве ты бессловесный? По-моему, ты очень складно говоришь. И память твоя, и разум - все при тебе!

    - При мне, это верно, - лицо Конана исказилось угрюмой гримасой. Вот они!

    Выдернув из-за пояса бронзовый сосуд, он яростно потряс им в воздухе, потом обратил взор на запад. Солнце садилось; кровавые сполохи играли в небесах, озаряя алым и розовым вершины барханов, протягивая красные пальцы лучей к огромной горе, выплескивая на ее склоны водопады багрового света. Вулкан будто бы ожил - по каменной его броне скользили быстрые тени, наливались огнем, стремительно спадали к подножию, словно призрачные потоки лавы, что жаждут затопить и зеленеющий на нижней террасе сад, и плоскую песчаную равнину, и весь остальной мир. Воистину, он был не слишком велик по сравнению с этим небесным заревом, с вселенским пожаром, предвещавшим приход ночи!

    Алый диск коснулся горизонта, и Конан, обняв девушку за плечи, легонько подтолкнул к пещере.