— Уходи! — глухо сказала она срывающимся голосом. — Теперь я знаю, что ты жив, мне больше ничего не надо, но сейчас уходи! Насовсем, слышишь?! Уходи! Я не хочу, чтобы ты видел меня такой!

— Никуда я не уйду, — Слава легко дотронулся указательным пальцем до ее губ, уже начавших распухать, потом осторожно их поцеловал. — Прости… я с непривычки сорвался. Не пытайся меня прогнать, не смей — ясно?! Хорошенького же ты обо мне мнения, если думаешь, что я вот так вот сразу и удеру только потому, что любимая показала клыки?! Признаться, я почти был готов к тому, что увижу. Разве я бы…

— Ты не понимаешь! — перебила его Наташа вне себя.

— Тш-ш, не кричи, народ напугаешь, и так уже на нас со всех скамеек таращатся. Все я понимаю, — он обнял ее, прижался щекой к ее щеке и закрыл глаза, вдыхая тонкий жасминовый аромат ее духов. — Глупая ты, Наташка, такая вся великая и ужасная, а все равно глупая. Я люблю тебя, мне не важно, какая ты стала — я все равно тебя люблю, запомни это. Я ведь знаю, какая ты на самом деле, а это все чужое, не твое, это просто грязь. Ничего, мы что-нибудь придумаем.

— Слишком поздно, — с отчаяньем ответила Наташа.

— Нет. Я не верю. И ты не верь.

Слава отпустил ее и огляделся. Вечер уже терял прозрачность, густел, наливался чернотой, и чахлые сосенки во дворе словно отступали куда-то, и дом нависал над ними с мрачной неумолимостью, моргая веками развевающихся оконных штор. Листья придорожных платанов тревожно шелестели, и налетавший с севера ветер обдавал прохладой и запахом водорослей и моря. Беззвездное, затянутое тучами небо опускалось все ниже и ниже, уже цепляясь за верхушки деревьев. По дороге, кувыркаясь, летели бумажки и сухие листья, в пыльном воздухе чувствовалась давящая предгрозовая тяжесть.

— Будет дождь, — шепнула Наташа и зябко передернула плечами.

— Где ты сейчас живешь? — снимая пиджак, Слава невольно оглянулся на ее старый дом. Окна «Вершины мира» были темны, и почему-то ему показалось, что свет в них не зажигался уже очень давно.

— Недалеко, на соседней улице, — Наташа встала, и он набросил пиджак ей на плечи.

— Тогда пошли быстрей.

Она встревоженно сжала его пальцы.

— Тебе снова плохо, да?

Слава негромко рассмеялся. Он шел, непривычно приволакивая ноги и сильно прихрамывая на правую, и сердце Наташи снова больно сжалось.

— Еще как п-плохо, лапа. Я не знаю, как у вас, женщин, но для мужика полгода воздержания — это кошмар. А ты еще меня так… хм-м… растревожила. Если в ближайшее время мы не доберемся до дома, я затащу тебя в какой-нибудь темный подъезд и изнасилую.

Наташа фыркнула.

— Обещаешь?

— А то! — Слава поправил на ней сползший пиджак и снова обнял за плечи, а она прижалась к нему, придерживая одной рукой развевающиеся на ветру волосы.

— Мы ведь ни разу так не ходили по нашему городу, Слава.

— Походим. Еще много раз.

Они повернули за угол дома, прочь от дороги, но, прежде чем она пропала из вида, Наташа не выдержала и оглянулась. В ее взгляде была темная тоска, тут же сменившаяся невысказанным обещанием, и на мгновение ей захотелось броситься обратно, чтобы… но на ее плече лежала теплая ладонь, которая сейчас была важнее всех дорог, и всех картин, и всей тьмы, которая только существует, и она отвернулась. Что-то внутри нее насмешливо хохотнуло, потом беззвучно протестующе взвыло, и Наташа мысленно посмотрела на него и мысленно прикрикнула, как на зарвавшуюся шавку:

«Молчать!»

III

С самого начала пальцы у нее предательски дрожали.