— Я просто хотела узнать…

— Ты видела когда-нибудь леопарда, Вита? Взрослого здорового леопарда? Смертельно опасен, а так и тянет его погладить, заглянуть ему в глаза, хотя знаешь, что он в любую секунду может тебя убить. Темное бывает уродливым, но бывает и чертовски привлекательным, и к такому темному тянет безудержно. Это не физиология, которой ты, наверное, пытаешься себя извинить, это все вместе и это намного хуже.

— Это не так, — сказала Вита охрипшим голосом. Ее губы дрогнули, строгая маска начала разваливаться. — На самом деле…

— Потому ты и не удержалась, — продолжал он, глядя на нее в упор, и Вита вдруг почувствовала его плохо сдерживаемую ярость, и это и удивило ее, и напугало — его ярость всегда была направленной, вызванной какими-то ее, по его мнению, бестолковыми поступками, но сейчас она была совершенно беспричинной. — Захотела снова заглянуть леопарду в глаза? Тебе хочется темноты, Вита? Я тебе дам попробовать ее на вкус.

Прежде, чем Вита сообразила, что он хочет сделать, Схимник схватил ее за волосы и дернул, запрокидывая ей голову, — так больно, что из глаз у нее брызнули слезы. Отбиваться было бесполезно, он был намного сильнее и сразу же перехватил одну ее руку за запястье, а вторая, согнутая в локте, оказалась намертво прижата к его груди. Она попыталась закричать, но не успела — страшные, сверкающие темным холодом глаза вдруг оказались совсем близко и к ее губам крепко прижались чужие губы, впиваясь, раздвигая, отнимая дыхание.

В этом не было ничего общего с поцелуем, наверное, такие же движения губами делали упыри-кровососы из страшных сказок, впиваясь в горло своей жертвы, и Вита чувствовала только боль и ужас — так же, как тогда, в Волжанске, когда он с какой-то торопливой злостью избивал ее в темноте, и его широко раскрытые глаза смотрели так безжизненно, словно она была предметом, да и сам Схимник чем-то неживым. Задыхаясь, она слабо дернулась, безуспешно пытаясь вырваться, и тут произошло что-то странное… его веки чуть опустились, и в глазах начал расползаться легкий, теплый, золотистый свет, какой расползается по водной глади, когда над ней всходит солнце, губы больше не причиняли боли — сильные, властные, они ласкали, и пальцы отпустили ее волосы и скользили среди них — пальцы обеих рук. Вита вдруг осознала, что ее собственные руки свободны, и уже не Схимник прижимает ее к себе, а она сама тянется к нему, чувствуя ладонями сквозь тонкую ткань рубашки тепло его напряженных мышц, стремительно продвигая их к его спине, к затылку, и нет ужаса — только желание оказаться ближе, еще ближе, как это только возможно… Это длилось почти несколько секунд, и только потом все ее существо взбунтовалось, в мозг плеснуло ледяной, отрезвляющей злостью, и Вита дернулась назад, но и Схимник уже отпустил ее и оперся локтем о стол, глядя на нее прищуренными насмешливыми глазами.

— Что ж, неплохо, — произнес он со знакомой издевкой. — Наверное, было бы очень приятно поиметь такую горячую, стервозную, лживую бабенку, как ты!

Если бы он плюнул ей в лицо, это не возымело бы большего эффекта. Схимник замечательно отомстил ей за Екатеринбург, унизив перед самой собой, и когда это дошло до ее сознания, Вита зашипела, как рассвирепевшая кошка. Схимник не успел или не захотел увернуться, и она ударила резко и точно — злость придала удару почти мужскую силу, и на его щеке мгновенно стал наливаться легкий кровоподтек. Стол качнулся, один из стаканов опрокинулся, и остатки пива растеклись по белой пластмассе. Она замахнулась снова, но в этот раз он поймал ее за запястье — и вторую руку тоже.

— Ну, вот ты и получила, что хотела. Это тебе подарок. Понравилось?

Вита не ответила. Тяжело дыша, она старалась заставить себя успокоиться.