Вита посмотрела на него с неожиданным удовольствием.

— Неплохо-неплохо, пожалуй, ты сможешь понять, — сказала она тоном доброго экзаменатора, старающегося выдавить ответ из зашуганного первокурсника. — Так вот, язык — это, конечно, система, но в нем не все можно свести к логическим противопоставлениям, поэтому система эта гибкая… Знаешь, один специалист в области филологии как-то сказал мне: «Язык — это живое существо, очень мудрое, очень восприимчивое и иногда даже очень опасное». Она оказалась права, здесь, — Вита выдернула из кучи бумаг слегка помятое письмо и взмахнула им в воздухе, — его использовали как живое и восприимчивое существо, только так, как, наверное, язык еще никто никогда не использовал. Его сделали особенным существом.

— Так, и каким же образом? — осведомился Схимник, взяв письмо из ее пальцев, но Вита сразу забрала его обратно, тут же совершенно нелогично сунув его ему под нос.

— Нет, для «каким образом» еще рано! Ты ведь читал эти письма? Что в них?

— Бред, — честно ответил он.

— А точнее?

— Бессмысленный набор слов! И бессвязный, кстати.

— Да, слов, то есть, единиц языка, каждая из которых является носителем смысла, обладает семантикой, и, являясь обозначениями предметов и явлений внеязыковой действительности, отражает связи, существующие между предметами и явлениями самой действительности… Это понятно?

— Если будет непонятно — я тебе скажу, — ответил Схимник с легкой улыбкой, вдруг подумав, что Вита своей увлеченностью сейчас напоминает ему Свиридова, маленького врача из волжанской клиники, который на любой вопрос отвечал длиннющей витиеватой фразой, состоящей из множества терминов, слов высокого стиля и придаточных предложений. Потом он убрал улыбку с лица и сосредоточился.

— Хорошо, — Вита отвлеченно кивнула. — Далее… существует такое понятие, как образность, то есть способность языкового знака выразить неязыковое содержание посредством целостного наглядного представления образов. Грубо, очень грубо говоря, одно может представить совершенно другое, утратив при этом часть своего значения… А вот теперь давай перейдем к метафоре.

— Давай, — покладисто согласился Схимник.

— Ты знаешь, что это?

— Представляю.

— Наименование предмета или явления, перенесенного на другой предмет или явление на основании их сходства, пусть мельчайшего, пусть существующего только в воображении автора, — перенесенного, запомни, это важно. Дюбуа говорил, что метафора взрывает реальность, вызывает шок, высвечивая противоречивые стороны объекта, — очень удачное, по-моему, определение. Метафоры — они, в сущности, повсюду вокруг нас, без них не обходится язык ни одной научной теории — от математики до философии…

— И ты считаешь, что здесь, в этих письмах, есть метафоры? — спросил Схимник, поспешно возвращая Виту с тропинки отвлеченных рассуждений обратно на трассу сути.

— Да. вначале я подумала, что в каждое письмо были с какой-то целью, а может и без нее, выписаны метафоры, но не языковые, которые расшифровываются автоматически, легко, без широкого контекста, как, например, «озеро огней» или «мертвые слова», а художественные, авторские, которые воспринимаются только в широком контексте — без него они умирают, превращаются в бессмысленный набор слов или возвращаются к прямому значению. Если я скажу тебе: «протянулись полосы запекшейся крови и сукровицы», ты поймешь это буквально, а если скажу: «От шара, с трудом сияющего сквозь завесу облаков, мерно и далеко протянулись полосы запекшейся крови и сукровицы» — ты поймешь, что речь идет о солнечных лучах… Собственно контекст для таких метафор — это ее содержимое, семантическая субстанция.