Когда мужчины вернулись, Женщина оделась и заправила постель. Старпом приготовил всем чая и теперь не противился, когда Скуратов настоял на том, чтобы открыть все-таки его интерклубовскую бутылку. Потом мужчины закурили, завязался незначительный разговор, крутились диски старпомовского «Грюндика», но Скуратов странным образом скис. Он боялся смотреть на Женщину, через полчаса начал прощаться, и Старпом пошел его провожать.

— Кто это? — не выдержал Скуратов, презирая себя.

— Да, так, — уклончиво ответил Старпом. — А что: нравится?

Скуратов не ответил, сунул Старпому руку и побрел к себе.

Утром пришел Молодой Поэт.

Он приехал на три дня позже Скуратова. Скуратов не знал его раньше, парень был из начинающих, но Скуратовские приятели рекомендовали поэту разыскать писателя в Мурманске, он, мол, поможет.

Молодой Поэт оказался крепким детиной с огромными кулаками и детским розовым лицом. Стихи он держал в чемодане, с которым ввалился в номер Скуратова. Стихи Скуратов полистал, они были неплохими, но если бы и дрянь оказались, он с тем же энтузиазмом взялся бы за устройство поэтовой судьбы. Скуратов всегда заботился о людях нуждающихся, помогал им, защищал обиженных и оскорбленных.

Поэт хотел идти в море, работать на промысле матросом, и сегодня утром разбудил Скуратова по его же вчерашней просьбе.

Скуратов умывался, когда постучал Старпом. Новый друг надел морскую форму, она была Старпому к лицу, он казался в ней старше и значительнее.

Втроем они спустились в буфет, позавтракали, договорились о встрече вечером и разошлись по делам.

Весь день Скуратов думал о Женщине. И на медицинской комиссии, когда в темноте его ощупывали холодные пальцы рентгенолога, и в кафе «Юность» за обедом, и на аттестации, где бывший штурман едва не завалил экзамены самому Ветрову. Он гнал воспоминание о ней, только упрямо оно возвращалось. Скуратов пытался снова и снова, и ничего не получалось.

«Вот втемяшилась, — сердясь на себя и на Женщину, думал Скуратов. — Обыкновенная баба! Да еще в номер приходит, словно…»

Здесь он останавливался, не в силах даже в уме произнести оскорбительное слово, и тогда ему хотелось снова ее увидеть, он говорил себе, что вот увидит, и все пройдет, просто тогда был вроде как не в себе после интерклубовского бара и фирменного чая «Липтон», и вообще все дело в том, что ночью любые кошки одного цвета.

Вечером Скуратов сидел в номере и ждал. Наверное, он не смог бы ответить, чего он, собственно, ждет, и все-таки никуда не пошел в этот вечер.

Так просидел Скуратов и час, и два, прислушиваясь к шагам за дверью. Два раза звонил телефон, и оказывалось, что нужен был совсем другой человек. Постепенно им завладела тоска. Большой северный город жил рядом, и Скуратову еще предстоит написать об этой жизни, о Старпоме и его Женщине, но сейчас Скуратову от этого ничуть не легче. Наверно, зря остался в номере с невеселыми мыслями наедине. Хорошо бы иметь сейф, подумал Скуратов. Добрый железный сейф с полочками для мыслей. Для хороших, плохих и средних, на все случаи жизни. А ключи от сейфа потерять и искать их, искать, и хоть этим избавиться от придавившей скуки, когда ты здоров, как бык, пульс и давление в норме, а сам мечешься, словно в лихорадочном бреду, говоришь не те слова, идешь не туда, берешь не то и завидуешь дуракам: они обходятся и без самих мыслей…

В дверь, наконец, постучали. Это пришел Старпом. Скуратов отметил, что тот навеселе, и сам Старпом сообщил, что виделся с другом по мореходке.

Не успел он раздеться, как стук повторился. Скуратова колыхнуло надеждой, но это была официантка с подносом в руках.

— Моя затея, — сказал Старпом. — Устроим с тобой мальчишник…

— Ты бы хоть выяснил, дома ли я, — сказал Скуратов.