— Значит, если я прощу его, и буду желать покоя его душе, я должна буду умереть? Но это значит — добровольно уйти из жизни, а ведь это грех?

— Не спеши, милая, и не сомневайся в мудрости и доброте Господа нашего, разве позволит он тебе согрешить, выполняя его волю?

— Но — как же?

— Все узнаешь ты в свое время, все, что будет положено тебе знать. Но еще, бедная моя, безвинная страдалица, разве забыла ты, что сама желала себе смерти в один день с любимым своим? Разве не об этом говорила ты ему, и разве не радостен был тебе такой конец?

— Да, но ведь это было еще тогда, когда он был со мной. И потом, сейчас его ведь уже нет, значит, все равно не получится — в один день — За то, что отступился от тебя, наказан он с лихвой, в том можешь не сомневаться, более всего самим собой наказан, тоской по тебе и раскаянием. А про то, что его уже нет, ты милая, ни думать, ни говорить не должна, ибо мысли эти греховны. Разве телесная оболочка есть сущность человеческая, а не бессмертная душа его? Думай, деточка моя, думай. Господь дает тебе великое небывалое право, но взамен возлагает на тебя бремя решения.

Потом поворачивается, и быстро семенит к выходу.

Только теперь я замечаю, что в храме давно ни души, погашены свечи и крохотные огоньки лампад, и лишь в высокие окна проникает с улицы бледный свет хмурого дня.

И от того в храме мрачно.

Темными провалами на светлых стенах зияют едва различимые иконы.

Лики святых, изображенные на них погружены во мрак, и только кое-где, жутко белеют из темноты, словно пытаясь разглядеть кого-то, притаившегося в тени колон, огромные пустые глазницы.

— Подождите, вы же хотели о чем-то просить меня? — запоздало окликаю я странную женщину, однако темный силуэт ее уже растворился в полумраке храма.

И я понимаю, что осталась в полном одиночестве.

Мне становиться страшно, но мысленно я пытаюсь успокоить себя тем, что нахожусь в святых стенах, и, значит, ничего дурного не может со мной случиться.

Однако кто же тогда была эта странная женщина, и могут ли быть правдой ее дикие слова?

Но она подошла ко мне именно здесь, под сенью Божьего храма….

И откуда на самом деле ей так много известно не то, что о моей жизни, но и о моих мыслях?

Вопросы, на которые нет ответа пугают меня еще больше, чем одиночество в сумеречном храме, и я спешу прочь, только сейчас замечая, размякшую, изогнувшуюся дугой свечу, которую все это время сжимала в руке.

Услышав адрес, и бегло окинув взглядом мой черный платок и церковную свечу, все еще зажатую в руке, водитель смотрит на меня с сочувствием, и согласно кивает головой.

Он довольно быстро доставляет меня к воротам знаменитого кладбища, за стеной которого нашли последний приют многие просто известные, и знаменитые, и героические, и великие.

Однако, настали времена, когда и кладбищенское соседство оказалось в цене, и теперь место под сенью ваганьковских деревьев можно было купить за большие деньги, навечно обеспечив усопшему другу или родственнику самое достойное окружение.

Я медленно бреду по кладбищенской аллее, оглядываясь, в поисках свежей могилы, но мысли мои все еще там, в полумраке опустевшего храма, а перед глазами стоят, будто паря в холодном и слегка подернутом туманной дымкой воздухе, прозрачные глаза, устремленные куда-то внутрь моего сознания.

И что бы там не происходило вокруг меня на самом деле, там, под свежей еще не осевшей землей покоится его тело. Тлен еще не коснулся его своей мерзкой когтистой лапой, и Егор лежит под толщей земли со всеми своими морщинками, ( я и сегодня помню их, все, до единой); большими и крохотными шрамами — историю каждого он рассказывал мне с мальчишеской гордостью; густыми темными волосами — их всегда теребила я, когда голова Егора покоилась на моих коленях…

Мне бы следовало думать теперь только об этом, и, наверное, слезы должны были бы уже катиться по щекам, но ничего подобного со мной не происходила.