— Вот именно. А здесь ничего такого. Ни в конторе, ни люди, которые к нам подходили, и кресты подвозили, об этой могилке ни гу-гу. Копайте, дескать, что бы была готова. А кого хоронить, когда — про то ни слова.

— Вот мы и думали, может, этот авторитет какой, и завалили его, сама знаешь, как сейчас бывает, а тот, для которого вторая могилка, с ним был, так его только ранили, но видать — не жилец. Так друзья — товарищи, значит, заранее и суетятся. Хоть и грех, конечно, да им-то видно на то наплевать. А себе хлопот меньше.

— Но ты говоришь — бизнесмен…

— А бизнесменов нынче еще больше стреляют, чем деловых… Чего такого.

Подстрелили его, а товарища не добили… Тоже бизнесмена, к примеру…

— Его не подстрелили, он погиб в горах. На горных лыжах катался.

— Точно знаешь?

— В газете так написано — Ну-у, в газете тебе такого напишут….

— Чего надо, того и напишут. Так что уверенности в тебе, выходит, нет?

— Нет — снова вру я. А может, и не вру вовсе. Чего-чего, а уверенности во мне, как говорит могильщик, действительно, нету. Ни в чем.

— Видишь! Значит, по всему выходит — подстрелили. И этого, и второго.

Теперь ждут, когда представится…

— А если выживет?

— Ну, это вряд ли. Если бы хоть какая надежда была, что выживет, стали бы люди такие деньги на ветер швырять? Кресты-то, не гляди, что с виду неказистые, из цельного дуба вытесаны, да еще обработаны как-то специально, вроде просмолены или еще как, денег стоят немерено. Куда второй девать, ежели чего? Такой не продашь, кто его купит-то? А ты говоришь: выживет — Нет, мы так маракуем: дело точное. Помрет. — последнее слово могильщик роняет веско и очень убедительно.

Остро заточенная лопата, вместе с безапелляционным заключением перерубают последнюю, тонкую нить, связывающую меня с реальным миром.

Он, еще плотно окружает меня, сырой прохладой пасмурного дня, звоном трамвая громыхающего по рельсам мимо ворот кладбища, яркими букетами и корзинами цветов на лотках у бойких цветочниц, толпой туристов, приехавших целым автобусом поглазеть на знаменитые могилы. Их шумный говорливый поток обтекает меня, спеша попасть за кладбищенские ворота, аккуратно, не задевая, но и не замечая вовсе, словно на пути у них попалось дерево или фонарный столб.

— В принципе, они абсолютно правы, — думаю я, медленно двигаясь сквозь яркую толпу, — я пока еще пребываю в их мире, но на меня уже не нужно обращать внимание, потому, что я ему не принадлежу.

Можно было, разумеется, успокаивать себя пространными объяснениями по поводу того, что, садясь в такси, или добираясь на трамвае до метро, а быть может и вовсе, шествуя через весь город пешком, я действовала механически, потому как голова была забита совсем другими мыслями. И мысли эти, а точнее воспоминания о только что увиденном воочию и услышанном собственными ушами, вполне достойны были того, чтобы заслонить обыденные мелочи.

Объяснение это было очень даже приемлемым, но я отчего-то совсем его не желала.

Надо было смотреть правде в глаза, а правда была такова, что стремительно, с каждым часом и даже с каждой минутой, я теряла связь с внешним миром, присутствуя в нем лишь как физическое тело, способное по инерции выполнять некоторые привычные движения, совершать простейшие действия и даже поддерживать не слишком сложную беседу.

Это было дико, невозможно по определению, противоречило всем принципам, составляющим мое мировоззрение доселе, но это было так.