Раскрытый гунсен трепетал в душном воздухе, словно крылья смертельно ядовитого насекомого. В неверном свете черный металл казался матовым, а заостренный дзитте представлял постоянную угрозу даже в качестве оружия обороны.

Воин Заката атаковал коротким мечом, нанося удар снизу, от бедра, а гунсен продолжал выписывать в воздухе узоры, которые редко кому удавалось увидеть. Дзитте зацепился за его меч рядом с узкой гардой. Саламандра провернул кисть, а другой рукой сделал стремительное, неуловимое движение.

За мгновение до этого Воин Заката успел разглядеть проблеск бледного света на одном из заостренных кончиков. Он пригнулся. Расстояние между ними работало сейчас и за, и против него. У него не было времени на то, чтобы уйти от удара, но и оружие противника не могло набрать нужной скорости.

Сюрикен в форме звезды вонзился в его панцирь, в сочленение между правым плечом и рукой. В то же мгновение Саламандра вывернул, гунсен и выдернул у Воина Заката короткий меч. Гунсен мелькнул, устремившись вверх, врезался в высокий шлем и сорвал забрало, хотя Воин Заката и успел ударить по гунсену перчаткой и даже погнул одну из его металлических пластин. Он заглянул в ониксовые глаза и увидел наконец всплеск эмоций на жирном лице, ибо перед Саламандрой предстал не Ронин, а какой-то другой, незнакомый ему человек с внушающим ужас лицом — человек, в горящих глазах которого Саламандра увидел то, чего и представить себе не мог: свою смерть.

Он отпрянул, как ужаленный, и призвал своего хозяина. Он молил о спасении. Но кошмар преследовал его. Воин Заката нанес страшный удар ногой, разбив обсидиановый доспех Саламандры.

— Почему он мне ничего не сказал? — заскулил Саламандра.

— Обманщик сам был обманут. — Воин Заката нанес удар ребром ладони.

— Кто ты?

— Тот, кто пришел, чтобы убить тебя.

— Скажи!

— Я друг Боннедюка Последнего. Это все, что тебе нужно знать. Время все же настигло тебя, холод тебя побери! Они настигли тебя — все, кого ты убил, кого уничтожили под твоими проклятыми знаменами, за твое «священное» дело.

— Силы! — вскричал Саламандра. — Дай мне еще силы!

Он взывал к клубящимся янтарным тучам.

— Это конец, — произнес Воин Заката, и эти два слова прокатились грохочущей эпитафией по искореженному, кошмарному лесу.

Ака-и-цуши поднялся и опустился на огромную голову, и сила удара сложилась не только из мощи мускулов, но и из устремления воли. За Ронина. За Оленя. За весь народ Боннедюка Последнего. За К'рин.

Череп раскололся.

Но это был уже не Саламандра или Токаге. Жир потек тонкими струйками воска по стремительно усыхающим мышцам. Руки и ноги взорвались, словно их наполняла бурлящая, рвущаяся наружу жидкость. Жирное туловище развалилось на части, принимая иные очертания, разбухающие, пугающие, хотя они еще только начинали формироваться.

Воин Заката сделал шаг назад, ощущая пронзительный холод, поднимающийся от лодыжек. Он знал: наконец наступила великая битва, ибо у него на глазах на этом одиноком гребне посреди обугленного колдовского леса возникал образ страха и уничтожения.

Хинд был встревожен. Он не знал, куда ведет ее. Но его влекла некая сила; некий первобытный инстинкт заставил его переправиться через реку, подойти к лесу. Он знал, что скрывалось в обугленной чаще. Они все это знали. Но это их не волновало.

Что-то было не так, и его это будоражило, как собаку, принюхивающуюся к свежей, сочной косточке. Но он никак не мог сообразить, что именно его беспокоит.

А потом вдруг мелькнула мысль: дор-Сефрит умер, Боннедюк Последний умер.