А потом вдруг мелькнула мысль: дор-Сефрит умер, Боннедюк Последний умер. У них явно был план… но какой?

Обойдя стороной огромную изуродованную тушу со странными прозрачными лапами и с разодранной почерневшей мордой, они принялись взбираться по первым пологим склонам широко раскинувшегося хребта.

Эхо.

ПОДОЙДИ, ЧЕЛОВЕК-ВОЛНА.

Эхо сливается с эхом.

СМЕРТЬ УЖЕ ЖДЕТ. ВОИН БЕЗ ИМЕНИ.

Слова как удар клинка.

ТВОЕГО НАСТАВНИКА БОЛЬШЕ НЕТ. Я УБИЛ ЕГО.

Голос громом раскатывается в мозгу.

У ТЕБЯ БОЛЬШЕ НЕТ СИЛЫ. НИЧИРЕН УМЕР.

ДОР-СЕФРИТ УМЕР. ТЕПЕРЬ ТВОЯ ОЧЕРЕДЬ. СКОРО

ВСЕ ЛЮДИ УМРУТ. МЫ ПОДХОДИМ К СТЕНАМ КАМАДО.

Начинаются галлюцинации.

ОСТАНЕТСЯ ТОЛЬКО ДОЛЬМЕН.

Вспышки боли.

ПОЙДЕМ СО МНОЙ — В ГЛУБИНУ.

Искореженный лес растворяется в колышущейся трясине из медных водорослей, лохматые ветви просеивают пурпурный свет, разливающийся над ним расходящейся рябью бликов и тьмы, черно-белые полосы завораживающе трепещут и навсегда уносятся вдаль, повторяясь бесконечно в этом закрученном мире-ракушке.

Наружу.

Время растворилось в горячечном сновидении, зацепилось за край восходящего солнца, застыло, остановилось. Пригвождено и беспомощно.

Рядом нет никого.

Он один в пасти уничтожения.

И перед ним — Дольмен, который растет, извивается и сияет. Он ужасен. Это — сумасшествие, воплощение страха, месть самой жизни.

Какой он, Дольмен? Непонятно.

У него множество щупалец, широкий хвост, огромные круглые глаза без век с двойными зрачками, пульсирующая щелеобразная пасть…

Или же у него исполинский клюв и вся в складках кожа… Есть ли у него рога? У него нет зубов, но зияющая пасть смотрится омерзительней во сто крат, чем если бы в ней были клыки.

Он почувствовал, как что-то странное нарастает у него в душе. Решил, что это панический страх, и загнал его внутрь, подальше, в немереные глубины своей новой сущности.

Он не знал, как с этим сражаться. Он замахнулся мечом, Ака-и-цуши, но чужеродная атмосфера — тягучая, вязкая — растворила силу удара.

Оно притянуло его к себе:

И ЭТО ТО, ЧЕГО Я БОЯЛСЯ?

Ураган, пронесшийся по сознанию, потрясающий его вселенную.

Он замер, ошеломленный.

Он почувствовал, как его затягивает в эти пульсирующие объятия, как смерть обволакивает его.

Сознание исчезло. Он был бессилен.

Очень скоро от него останется лишь пустая оболочка, покачивающаяся на волнах, — еще один обломок кораблекрушения в мертвом море.

Зов.

Шел снег, и неестественный свет, разливавшийся в разреженном воздухе, придавал его хлопьям розовый оттенок, словно некий огромный раненый зверь орошал их своей кровью.

Они задыхались в клубах тумана.

У хребта не было обратного склона.

Не было ничего, кроме тумана. Зеленый и непроницаемый, он наползал на реальность мира, словно поедая его заживо, и старая плоть распадалась, растворялась в накатывающем приливе.

Здесь, мысленно произнес Хинд.

Моэру с Хиндом переглянулись.

Небывалая тишина.

Они смотрели друг другу в глаза. Они напрягали волю, видя лишь то, что хотели видеть.

Хинд всполошился.

— Что происходит? — шепотом спросила Моэру.

Что-то странное. Ты боишься?

—  Да.

Даже он не знал, что это.

А потом им послышался зов.

Вдруг не стало воздуха.

Моэру повернулась в сторону тумана, быстро шагнула в него — с сумрачной отмели в темноту чернее ночи.

Было ли это игрой клубящегося тумана или действительно две фигуры канули в этот непроницаемый мрак? Хинд наконец понял, что произошло, и, не оглядываясь, побежал вниз по склону, к широкой реке — туда, где бушевал Кай-фен.