Он помолчал и добавил:

— Он любит тебя.

— Да, я знаю, — прошептала она так тихо, что он еле услышал.

— Ты погубишь его.

— Я не какая-нибудь злодейка. — Она произнесла это так, словно пыталась сама себя убедить.

— Дело не в тебе. Обстоятельства…

Эрант умолк, потому что сам в это не верил.

— Нет, во мне! Ты должен понять. Он должен понять. Ты должен сказать ему. От меня теперь никакой пользы, и даже хуже… потому что мне все безразлично — и Кай-фен, и мой народ, и Туолин…

Он смотрел, как по ее щекам тихо катятся слезы. Говорят, слезы красят красивую женщину. Даже теперь она была прекрасна.

— Я боюсь за него, — его голос дрогнул. — Он постоянно думает о тебе. Только о тебе. А завтра утром он должен выйти на битву с ясной головой, потому что лишь ясная голова и еще его воинское мастерство помогут ему выжить. У меня никого, кроме него, не осталось…

Слишком поздно, вдруг вспомнил он и неловко запнулся.

Она смотрела в пространство и не вытирала слезы.

— Не держи его. Отпусти.

Она прикрыла глаза; слезинки сверкали в ее длинных ресницах.

— Когда-то у меня была сила, но теперь ее нет, — прошептала Кири. — Он сделает то, что должен.

— Ты катишься в пропасть и хочешь утащить его с собой?

Она резко вскочила на ноги. Он остался сидеть. Кири тряхнула головой, и ее горячие слезы упали ему на лицо.

— Чего ты от меня хочешь?

Ему вдруг до смерти надоела ее жалость к себе. Он тоже поднялся. Он весь так и кипел энергией. Казалось, еще немного — и он взорвется. Она замерла, точно лань, завороженная ярким светом факела.

— Будь женщиной, а не пугливым ребенком!. Если хочешь умереть, возьми нож и всади его себе в живот. А если все-таки хочешь жить, тогда не губи тех, кто рядом!

— Я хочу только одного: чтобы время повернуло вспять, чтобы Мацу была со мной, чтобы Ронин…

Она отвернулась. Ее сведенные пальцы, словно когти, впились в ледяной камень парапета.

Он подошел к ней сзади и заговорил, и она содрогнулась под напором его жестких слов, как под ударом хлыста:

— Ты мне противна! Какие тебе еще надобны чудеса? Он сражается за будущее всех людей, а ты молишься своим сокровенным божкам, чтобы они вернули тебе мертвую сестру!

— Она была мне не сестрой!

Кири рывком развернулась и принялась молотить кулаками ему по груди. Она была сильной, и эта внезапная вспышка ярости испугала его. Он отступил, поскольку она тоже была воительницей, к тому же теперь превратившейся в остервенелого рассвирепевшего зверя. Она лупила его, пока он не упал, а потом насела на него, продолжая наносить удары. Ее фиолетовые глаза горели гневом, безысходностью и отчаянием.

Но он уже чувствовал, что сейчас она скажет ему такое, что стоит того, чтобы стерпеть побои.

— Ублюдок! — кричала она. — Ублюдок! Она была мной! Она была мной!

Его нос хрустнул от резкого удара. Кожа на щеке лопнула — Кири всадила кулак ему в скулу. Но риккагин почти и не защищался. Она разбила ему нижнюю губу, не переставая кричать на него, а потом вдруг вся обмякла и рухнула ему на грудь, тяжело дыша и всхлипывая. Ее волосы были мокрыми от пота.

Он ничего не говорил, а просто лежал, чувствуя, как теплая струйка крови стекает по шее, пропитывает воротник рубахи, затекает под нагрудник кирасы. Он дышал ртом. Разбитые губы уже распухли.

Она села.

— Теперь ты понимаешь? — спросил он тихо.