Ну не хотелось мне курить странную гадость шаманскую. Кто его знает, торчка этого, может у него там мухоморами сушёными трубка забита? Раз курнёшь, а потом двое суток будешь с птичками здороваться, сосенкам в пояс кланяться и дорогу в Катманду спрашивать.

Ни одной эмоции не отразилось на лице старого гоблина, будто и не услышал моих слов, продолжая протягивать трубку.

«Эх, был не была, — про себя вздохнул я, осторожно принимая костяной курительный прибор, — прощай крыша, встретимся завтра».

Поднёс ко рту и сделал неглубокую затяжку. Подождал. Затем сделал ещё одну…

«А ничего так. Чем-то напоминает кальян на грейпфруте».

Третью затяжку мне не дал сделать сам Орих, буквально выдравший свою трубку из моих пальцев.

— Хватит тебе, — отрезал он, — вытряхивая её содержимое в очаг. — Сдохнешь здесь от страха, кто тебя дохлого потом вытаскивать будет отсюда?

Никаких изменений в сознании я не замечал. Тот же полутёмный чум, с тусклыми лучинами, дым от маленького очага под потолком и — необычайно серьёзный шаман, вперивший в меня непонятный взгляд.

«Странно и то, что „системок“ мне никаких не пришло, будто я в реале курил», — пролистав «логи», с лёгким удивлением констатировал я.

— А что было в трубке?

— Смесь травок, — Орих поменял положение, с наслаждением вытянув ноги. — А теперь закрой глаза и попытайся почувствовать.

Кажется, начинается. Выполнив то, что требовал Орих, я даже дышать перестал.

— Чувствуешь? — раздался требовательный голос гоблина.

Я в это время вспомнил всё, что когда-то читал о медитациях, о восточных практиках, йоге и прочих духовностях, которые люди давно относят к разделу эзотерики. Стараясь прислушаться к внутренним ощущениям, я расслабился и кажется что-то почувствовал.

— Чувствуешь? — почти зарычал шаман.

Хотелось сказать, что чувствую, но если он начнёт задавать уточняющие вопросы, я — посыплюсь. Не ощущал я ни хрена.

— Не чувствую, — вздохнул я, открывая глаза. — А что я должен был почувствовать? — с удивлением я уставился на лежащего ничком шамана, который сотрясаясь в беззвучном смехе, чуть ли ногами не дрыгал.

— Ах-аха-аха! — наконец его прорвало, и он принялся вытирать слёзы с глаз. — Чувствуешь, как сапоги твои воняют? Мой тебе совет — купи новые, а то ещё пятьсот ударов сердца, ха-ха-ха, и мне придётся выбрасывать этот зимник к демонам, — его снова скрутило в приступе смеха, а мне вдруг резко захотелось взять это дерьмо мамонта за сморщенные уши и ткнуть скалящейся рожей в очаг. И держать, пока не стихнет крик в ушах, а кривые ножки не перестанут дрыгаться.

— Иди ты, сморчок старый, — я хотел подняться со шкур, но почувствовал, что не могу этого сделать. — Э! — я рванулся, но снова безрезультатно.

Ни одна мышца моего тела, кроме лицевых, больше мне не подчинялась. Я не мог даже голову повернуть, что уже говорить о перемещениях. Я понимал, что он мне ничего плохого не сделает, Тиамат не позволит, но всё равно — разозлило это.

— Ты что со мной сделал, чучело? — вкрадчиво спросил я. — Ты ж понимаешь, что как только я смогу двигаться, тебе не поможет даже Тиамат. Я ж весь твой стан заровняю под поле для гольфа.

— Попробуй, — ехидно оскалился гоблин, приглашающе показав ручкой. — Давай же.

— Сам напросился.

«Прокол Мглы».

Не понял.

«Прокол Мглы».

— Ты можешь сколько угодно стараться воспользоваться тем, что работало там, — посерьёзнел Орих.